Иконы
395031232WAuQJC_fs Christus_Ravenna_Mosaic 113223 15-03-01/12 15-03-01/13 15-03-01/45 eee iiii hpim5358 hpim5359
Ссылки
Богослов.ру
Архивы

Власть монарха и народный суверенитет (историческая ретроспектива и настоящее одной политической идеи)

«У каждого политического строя, как и у разных живых существ, свой особый язык: один – у демократии, другой – у олигархии, а еще иной – у монархии».

                                                         Платон[1]

«Издание конституции всегда является юридическим актом, закрепляющим фактический переворот, заключающийся в сдвиге прежних держателей власти с их господствующих позиций и занятия этих позиций новыми общественными силами».

                                                А.С. Алексеев[2]

«Демократия угрожает всем возвышенным историческим воспоминаниям, всякой умственной тонкости и оригинальности, но ее гегемония – несомненный факт, и человеческая культура должна суметь ужиться с ней».

                                       С.А. Котляревский[3]

            I.

  Издавна повелось считать общество, не имеющее законов, скопищем варваров. Ведь человек может считать себя свободным лишь под защитой единого для всех и беспристрастного ока Справедливости, которая воплощена в законах. «Откуда добросовестность, воздержанность, отвращение к позорным поступкам, откуда стойкость в трудах и опасностях? Все это исходит от тех людей, которые обычаями подтвердили одно, другое укрепили законами»[4].

С покрытых сединой древности веков общеизвестно, что закон не только не позволяет сильному безнаказанного обидеть слабого, отобрать чужое имущество или жену, подчинить своей воле другого соотечественника, но и описывает тот объем личной свободы, «субъективных прав», которые государство предоставляет каждому своему подданному. «Создаются законы по той причине, чтобы страхом перед ними обуздывались людская испорченность, и чтобы жизнь невинных была безопасна среди преступников, и чтобы у дурных людей страхом наказания сдерживалось намерение нанести вред»[5].

Нет государства, которое бы не создавало законы. А для этого в обществе должна присутствовать верховная власть, содержащая в себе три элемента: силу, возможность (или правомочие) распоряжаться ею, и субъекта власти, ее применяющего[6]. Власть творит законы, она же обеспечивает их повсеместное и точное исполнение, утверждает «права» и оберегает свободу человека.

Напротив, отсутствие у гражданина узаконенных «прав» — первый признак того, что власть безразлична к человеку, не признает его достоинства[7]. Стало быть, не всякая власть, даже вымостившая свой путь законами, радеет о человеке. И закон, исходящий от такой власти, способен вместо помощника и спасителя стать первым врагом человека, унизить его и уничтожить, как личность. История на самом деле демонстрирует немало примеров, когда она, наделив своего носителя абсолютными правомочиями, невероятно возвышает его над всеми. А этот избранник судьбы, не в силах противиться соблазну, впадает в остервенение вседозволенности, используя свое могущество для личного блага и, как следствие, во вред остальным лицам.

Неважно в данном случае, где ущемляются права других граждан – в религиозной, политической или экономической сферах. Важно другое: эти негативные события всегда имеют место, разница лишь в степени злонамеренности. Нет государства, полностью свободного от подобных злоупотреблений со стороны суверена[8].  Отсюда – один шаг до вопроса, который издревле постоянно терзает человека – как обезопаситься от самой верховной власти, своего «благодетеля-деспота»?[9]

С античных времен философы и правоведы мечтали найти такое политическое устройство, при котором верховная власть не будет прибежищем тиранов. Обычно полагали, и с этим в известных пределах трудно спорить, что основная проблема заключается в форме правления: есть «правильные», а есть и наоборот. С присущим им академизмом Платон (428-348 до Р.Х.) и Аристотель (384-322 до Р.Х.) подробно описали каждое из всех существующих в их время[10]. Впрочем, все они повсеместно встречались и в последующие века, человечество ничего кардинально нового с тех пор в этой области не изобрело. Однако поиски политического «философского камня» так и не привели к формированию единого мнения на сей счет.

Для кого-то оптимальной формой правления мыслилась выборная, представительная демократия, рожденная в недрах республики. Их оппоненты утверждали, что единственно правильной является непосредственная демократия. Другие, как многомудрый Платон, считали, что совет старейшин — философов, познавших истину и обладающих большим жизненным опытом, не имеет себе альтернативы. Третьи доверчиво отдавали свои симпатии абсолютной, неограниченной монархии, полагая, что нравственные заповеди, черпаемые единоличным правителем, монархом, из народного религиозного культа, — лучшая преграда против безумств «власти толпы», охлократии. А четвертые ратовали за такое государственное устройство, которое соединяет в себе частично все формы правления. Пожалуй, только олигархия, или совместное правление небольшого числа самых обеспеченных лиц в государстве, не снискала поклонников. И термин «семибоярщина» по сей день в русском языке является символом самого беспощадного политического эгоцентризма, когда о благе народа следует решительно забыть.

Впрочем, объективность обязывает заметить, что, оставаясь безучастной к горячим теоретическим дебатам, именно абсолютная монархия в форме теократии, основанная на Божьем Законе, олицетворяющая царя с Творцом, государство – с Царством Небесным, многие века на практике занимала доминирующие позиции практически повсеместно. Людям казалось бесспорным, что «без Бога свет не стоит, без царя земля не правится»[11].  Причем, не только в христианских обществах, но в не меньшей степени в мире ислама, иудаизма, да и во многих государствах, где господствовали языческие культы.

Естественно, что источником верховной политической власти, абсолютной по причине отсутствия каких-либо альтернатив ей, признавался Бог. Монарх же, как Его «тень на земле», викарий Христа или наместник Аллаха, в частности, являлся сувереном своей самодержавной власти. Для всех было бесспорно, что исключительно через царя власть, данная Богом, реализуется в государстве и порождает закон, защищающий свободу граждан[12].

Едва ли кто-то сомневался в том, что «права государственной власти во всем их объеме принадлежат государю; нет той сферы управления, которая не была подчинена его самодержавию», а «особа монарха изъята от действия общих законов государства – princeps legibus solutus est»[13].

Так длилось веками, но с течением лет интеллектуалов начали стеснять узкие рамки гражданского верноподданничества, подкрепленного религиозной санкцией. Особенно на фоне повсеместной и подчас неистовой борьбы за верховную власть, которая бурно кипела там и здесь вне зависимости от конфессиональной и этнической принадлежности государств, а также примеров нарушения свобод и интересов рядовых граждан. Чем, разумеется, нравственное достоинство верховной власти в народном сознании отнюдь не укреплялось.

Нежелание мириться с таким положением дел привело к возникновению самых разных политических теорий, из которых одна довольно скоро снискала статус единственно правильной – мы говорим о «правовом государстве». Главная идея, выпестованная родоначальниками этой доктрины, заключается в том, что не религия, не экономика и не что иное, а только закон, ставший критерием действий и поступков верховной власти, способен укротить деспотизм и положить начало новому, свободному существованию человека. Казалось бы, в этих словах нет ничего нового, и в известной степени словосочетание «правовое государство» — тавтология, поскольку государство всегда издает законы. Однако нужно учесть два важных обстоятельства.

II.

Логически рассуждая, несложно понять, что стать критерием действий верховной власти закон имеет шанс лишь в том случае, когда он возвышается над ней. Это — во-первых. А, во-вторых, нельзя забывать, что в то время, когда эта доктрина возникла и набирала силу, равно как и своих приверженцев, практически все ведущие государства мира являлись монархиями. И требования ученых правоведов укротить верховную власть следует понимать сугубо предметно, как желание подчинить закону монарха, а не верховную власть вообще. К чему говорить об абстракциях?! Эта особенность новой теории обнаруживается без особого труда при ознакомлении (пусть даже и выборочно) с работами наиболее известных идеологов правового государства.

С глубоким убеждением австриец Георг Еллинек (1851-1911), например, утверждал, что далеко не всякая верховная власть, издающая законы, может быть признана отвечающей идеалу человеческой свободы, а только та, которая эту свободу уважает и защищает. А для этого она не только должна быть основана на законе, но подчинена ему[14].

Другой признанный мэтр юриспруденции, наш соотечественник Б.А. Кистяковский (1868-1920) также убеждал: в том-то и отличие правового государства от любого иного, что в нем господствуют не лица, а общие правила и правовые нормы; власть в нем организуется и осуществляет свои полномочия исключительно в силу правовых норм[15].

Встречались и парадоксальные идеи, суть которых заключалась в том, что в правовом государстве вообще нельзя говорить о суверенитете верховной власти. «В правовом государстве не существует ни суверенной власти, ни суверенного органа, а существует лишь суверенный закон»[16].

Заметим: речь идет вовсе не о том, чтобы верховная власть соблюдала принятый ею же закон, это естественное и безусловное правило никто и не собирался отменять, а именно о необходимости подчинить ее закону. «Чтобы государство стало правовым, — присоединялся к ним еще один известный правовед, — должна быть ограничена сама государственная власть (выделено мной. – А.В.). Государственная власть признает в своих отношениях к подданным известный предел, перейти который она не вправе. Сущность заключается в том, что признанием за подданными этих прав государство добровольно ограничивает свою власть»[17].

Но как «связать» верховную власть правом, если она же его и создает!? – вот в чем вопрос. Кто же будет действовать себе во вред?! Ответ нашелся довольно скоро: чтобы лишить монарха «права законодательной вседозволенности», родоначальники новой политической философии предложили поместить над ним другого законодателя. Законотворца, не претендующего ни на какие другие властные прерогативы, причем, обязательно коллективного, т.е. парламент, который стал бы выразителем народных чаянием, «голосом народа». Именно он должен ввести монарха в «правовое поле»[18].

Таким несложным способом не только отделили монарха от законотворчества, но произвели настоящий политический переворот в государствах (правда, пока лишь теоретически, но вскоре и практически): некогда самодержавный правитель более не мог считаться единоличным носителем верховной власти, поскольку законотворчество всегда признавалось ее важнейшим атрибутом.

Коллективный характер нового органа власти, по сути, являлся логически и исторически неизбежным: бессмысленно над монархом-законодателем ставить другого, такого же единоличного творца права. А, кроме того, задолго до рождения идеи правового государства, при монархах всегда существовали некие органы, представлявшие собой различные сословия. Однако они не принимали от своего имени законы. Хрестоматийный пример являли, в частности, Генеральные Штаты Французского королевства, история которых «была лишь рядом резких порывов и глубинных падений. Ни в какую эпоху Штаты не играли решающей роли; в продолжении долгих периодов они стушевывались перед блестящей звездой королевской власти»[19].

Весьма любопытна в этом отношении практика деятельности испанских кортесов (соборов), ставших на несколько веков своего рода органом представительства сословий. Кортесы обладали довольно широкой компетенцией: согласно испанским обычаям и некоторым правовым актам, все законы должны были издаваться или отменяться лишь при условии их обсуждения с ними. Однако законодателями в буквальном смысле слова кортесы назвать было нельзя.

Во-первых, присутствие короля в кортесах было обязательным, без него само собрание юридически считалось несостоятельным. Во-вторых, созывались кортесы самим королем и по мере необходимости, определяемой им же. В-третьих, хотя кортесы и обсуждали проекты законов, причем довольно содержательно, а не только совещательно, однако помимо тех законов, которых принимались с их участием, существовало чрезвычайно широкое и разнообразное законодательство короля. На которое никакие ограничения не распространялись и носившее черты централизованного правового регулирования, в то время как кортесы стремились сохранить максимально долго местные узаконения[20].

Теперь же парламент насытили новыми полномочиями, разумеется, за счет монарха. Обосновать необходимость этой замены было непросто, и ради достижения столь высокой цели сделали то единственное, без чего все подобные попытки рассыпались в пепел – решительно отказались от каких-либо религиозных основ верховной власти, десакрализовав ее. Как следствие, Бог перестал признаваться источником верховной власти как бы безотносительно того, идет ли речь о монархии или о верховной власти в государстве вообще.

«Идеал правового государства, — констатировал известный русский философ, — возникает и развивается прежде всего в противоположность идеалу средневековой теократии. Основным требованием нового идеала становится, чтобы государство было светским. В развитии нового идеала это требование являлось столь же существенным, как и то, чтобы государство стало правовым»[21].

«Господство государственной власти, — соглашался с ним другой ученый, — покоится не на том, что она представляет осуществление высшей нравственной идеи, а на том, что масса населения убеждена в этом, может быть, и ошибочно»[22].

Эта идея имела далеко идущие последствия: если Бог более не является источником политической власти, если монарх – не «викарий Христа», если, наконец, верховная власть также починена закону, как и любой гражданин, то, следовательно, все люди – равны в политическом отношении. Поэтому, монарх, которому отказано в статусе абсолютного законотворца par excellence («в высшей степени, в полном смысле слова»), как и все другие лица в государстве, обязан подчиняться закону.

Кто подчинит его закону? Разумеется, парламент, поскольку только он «имеет верховную и бесконтрольную (выделено мной. – А.В.) власть издавать, утверждать, расширять, ограничивать, отменять, возобновлять и объяснять законы, т.к. парламент есть то учреждение, которому конституцией вверена деспотическая, неограниченная власть, которая в каждом государстве должна находиться в чьих-либо руках»[23]. Получается, что монарх, даже сохранивший свои остальные правомочия, тем не менее оказывается под законом, связан им и ограничен. Цель достигнута, правовое государство — создано.

Но вот незадача: тот алгоритм, который приносит успех – пусть и чисто теоретически — в случае с монархом, сталкивается с едва ли разрешимыми противоречиями, когда речь заходит о другой форме правления. Допустим, монарха обязали подчиняться закону, принятому парламентом, поскольку тот объявлен единственно легитимным законодателем. Но кто же вслед за тем заставит подчиниться закону сам парламент?! И если уйти от теоретических построений в практическую действительность, то несложно прийти к выводу об эфемерности предлагаемой гипотезы.

Чтобы ни говорили о законе, в действительности он являет собой всего лишь документ, который сам по себе никого ни к чему принудить не может. Даже абсолютные нравственные нормы, обращенные к совести каждого человека, далеко не всегда исполняются охотно и добровольно. Что же тогда говорить о законе, тем более, если требование подчиняться ему обращено к самому же законодателю? Кто гарант того, что оно будет исполнено?!

Очевидно, закон нуждается в исполнителе, владельце той силы, которая способна подчинить ему законотворческую власть. Следовательно, в связке «закон-законодатель» должен зримо или незримо присутствовать еще кто-то, а именно тот, кто обяжет законодателя подчиниться закону. Конечно, в таком случае уже не законодатель, а именно этот «подчиняющий» и будет настоящей верховной властью.

Эти слова не являются невиданным откровением — еще великий Б.Н. Чичерин (1828-1904) говорил о невозможности правового ограничения верховной власти, которая всегда по своей природе была и остается юридически безответственной. «Как бы ни громоздились власть над властью и контроль над контролем, — справедливо полагал он, — все равно необходимо прийти, наконец, к власти, над которой нет суда, и это будет власть верховная». Альтернатива только одна: власть, как справедливо считал Чичерин, если хочет оставаться действенной и действительно верховной, должна самоограничиваться лишь собственным нравственным сознанием, высшими требованиями правды, и нравственным сознанием общества[24].

III.

Тем не менее «нравственные скрепы» удовлетворяли далеко не всех. А потому было решительно повторено, что именно парламент, как «народный орган», способен надлежащим образом заменить их правом через принятие соответствующих законов. Попутно, как оптимистично полагали, решится вопрос обеспечения свободы совести и противостояния различных религиозных культов, породивший столько войн и жертв. Ведь право в отличие от веры по своей природе универсально, оно объединяет, а не разъединяет людей.

Что ж, «голос народа», «благо человечества» и т.п. звучит, конечно, в высшей степени заманчиво и красиво. Но чтобы включить новое лицо в законотворческий процесс, следует получить ответ на очевидный вопрос: из чего складывается правоспособность парламента? «Божественный закон» (jus divinum), равно как Священное Писание и богословские политические трактаты отправлены в хранилище старых, ненужных вещей. Да и едва ли в хоть каких-то священных книгах можно найти указание на то, что Божья воля готова осиять своей благодатью вместо монарха чей-то «коллективный разум». Скорее, можно привести обратные примеры. Где же располагается источник власти парламента?

«В народной воле», — отвечают нам, — «поскольку народ и есть настоящий суверен всей власти в государстве». И уж чтобы наверняка вычеркнуть государство из числа общественных институтов, образованных, якобы, Божественным Промыслом, Жан-Жак Руссо (1712-1778) предложил учение, согласно которому оно создается самим народом на основе некоего «общественного договора».

Практически все без исключения сторонники правового государства с восторгом приняли эту идею, которая была изобретена для другого случая и гораздо ранее. Об «Об общественном договоре» Руссо писали, что после Евангелия не было более влиятельного произведения, а его учение стало политическом credo своего времени. «До сих пор господствующей идеей государственного права остается провозглашенного Руссо идея народного суверенитета. Для практики, как и для теории правового государства, идея народного суверенитета представляла центральный движущий нерв, живую душу всех выводов и построений»[25].

Б.А. Кистяковский убеждал, что весь народ, совокупно составляющий государство, обладает государственной властью[26]. П.И. Новгородцев (1866-1924) вообще полагал, будто демократию следует понимать как форму правового государства[27]. В.М. Гессен (1868-1920) определял «правильным» только такое государство, в котором «народ принимает решающее участие в осуществлении законодательной и учредительной власти». Более того, по его мнению, данный признак является единственным, необходимым и достаточным[28]. «Верховная власть народа, — соглашался с ними француз Анри Мишель (1857-1904), — служит единственным источником власти, допустимым разумом в прогрессивном обществе»[29].

Так, учение о народоправстве было торжественно признано единственно отвечающим природе общества и человека. Поразительно, но никого из числа сторонников идеи народного суверенитета не остановило довольно очевидное и здравое рассуждение: «Какая же власть принадлежит народу в тех случаях, когда власти еще не существует? Как можно говорить о принадлежности государственной власти до устройства государства кому бы то ни было?»[30]. Его попросту не заметили…

Проблема, однако, заключалась в том, что для народного суверенитета, как его понимал сам Ж.-Ж. Руссо, никакой парламент не только не нужен, но и вообще противопоказан. Равно как и «права человека», которые ставят под сомнение (прямое или косвенное) незыблемость и святость народной воли, которая, как считали, не может быть направлена против блага самого народа. И если уж власть принадлежит народу, то осуществлять ее он должен только непосредственно. В этом знаменитый швейцарец был абсолютно убежден.

Правда, вскоре его детище ждало фиаско. Внешняя привлекательность и свежесть политической доктрины Руссо требовала немедленного практического воплощения, которое и было предпринято в ходе Французской революции 1789 г. Но только для того, чтобы явственно продемонстрировать ее несостоятельность в обществах, хотя бы немного превышающих по размеру рядовое сельское поселение. В каких формах народ может непосредственно реализовать власть и отлить свою волю в закон, если его – миллионы?! Потому нет ничего удивительного в том, что уже в эти революционные годы многие согласились с необходимостью уйти от идеи непосредственного народоправства и признать, что его вполне заменяет парламент, как представительный орган народа. Это положение дел и было закреплено в Конституции 1793 г.[31]

Но тут возник новый вопрос: как же примирить учение о народном суверенитете и непосредственном народоправстве с представительным характером парламента, как высшего законодателя? Однако нет ничего невозможного для истинных приверженцев «народной воли». Традиционно в таких случаях отвечают, что депутат, член парламента, является всего лишь «голосом народа», а весь парламент в целом – квинтэссенцией народной воли. Именно ему, как органу высшей законодательной власти, народ, учредивший государство, как бы делегирует право принимать законы и определять его же народную правоспособность.

Вообще-то, на это следует заметить, что старый принцип римского права, сформулированный еще великим юристом Ульпианом (170-223), «никто не может дать другому лицу прав больше, чем имеет сам» («Nemo plus juris ad alium transferre potest, quam ipse haberet») вполне применим и здесь. Очевидно, что человек не в состоянии сам для себя устанавливать закон, наказывать самого себя, штрафовать, наделять полномочиями по контролю за действиями других лиц и т.п. Откуда, спрашивается, эти правомочия возникнут у государственных органов, созданных народом?!

Эти сомнения озвучил в свое время и Римский папа Лев XIII (1878-1903): «Нет такого человека, который бы имел в себе или у себя то, благодаря чему другие сознательно отдадут ему свою свободную волю. Один только Бог, как высший Творец и Законодатель, обладает такой властью»[32]. Все было впустую — кто же будет в таких научных вопросах слушать представителя Церкви, пусть даже понтифика?! В противовес звучало «научно-оптимистичное»: «С течением времени все более распространяются и торжествуют начала всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, т.е. именно условия, благоприятствующие более верному отражению страны в парламенте»[33].

Однако проблема усугубляется еще и тем, что, как довольно быстро определили на практике, выявить народную волю – безнадежное дело. Ведь она представляет собой в действительности только волю более многочисленной и более деятельной части народа, волю большинства или волю таких людей, которым удается заставить признать себя за большинство[34]. Пришлось констатировать: «Демократия всегда построена на идее господства большинства»[35].

Увы, вслед за тем с горечью пришлось согласиться с тем, что эта вожделенная власть «большинства» покоится на наименее культурных и развитых в интеллектуальном отношении слоях населения: по той простой причине, что их и в самом деле – всегда в любом государстве и при любом режиме большинство в народе. В результате при демократическом народоправстве решающее значение придается не качеству обсуждаемых вопросов, а количеству голосов, которым решение принимается. И «меньшинство», каким бы просвещенным оно ни было, всегда вынуждено уступить всякому, пусть даже случайному сложившемуся «большинству», не обладающему внутренним единством[36].

Несложно понять, что в этом случае общие интересы государства, как и наиболее просвещенного «меньшинства», к слову сказать, потеряют всякое значение: едва ли можно без насилия над здравым смыслом и совестью доказывать, будто сложнейшие вопросы налогообложения, внешней и внутренней политики, войны и мира найдут объективную и профессиональную оценку в подавляющей массе довольно слабо развитого населения и (или) его представителей[37].

Но и это еще не все. Опять же на практике связка «депутат – избиратели» никак не желала соответствовать доктринальным уверениям, будто парламентарий всего лишь выполняет волю своих доверителей и должен по каждому вопросу справляться относительно их мнения, голосуя соответствующим образом, и никогда – от себя самого. Раньше горячо убеждали, будто «народные представители, посланные в парламент, не могут считать себя уполномоченными на решение вопроса, не предусмотренного избирателями, и, если вопрос этот представляет серьезную важность, необходимо обращение к избирателям для того, чтобы дать им возможность выразить определенным образом свое отношение к нему»[38]. Довольно быстро выяснилось, что этот пассаж целиком принадлежит области фантастики.

В короткое время срочно внесли существенные коррективы. «Считать депутата представителем именно избравших его людей нельзя, — неожиданно было объявлено с профессорской кафедры, — потому что он в парламенте будет участвовать в составлении законов, которые относятся не только к данному округу, но и ко всей стране. Таким образом, в парламенте данный депутат явится не представителем той или иной группы избирателей, но полноправным членом коллегии, которая обладает властью над всем населением, как над участвующим в выборах, так и над тем, которое избирательных прав лишено»[39].

Члены парламента, приводили новые доводы сторонники демократизма, конечно же, являются представителями народа. Но в этом качестве они должны руководствоваться лишь требованиями общего народного блага, «как оно выясняется от взаимного обмена их мыслей, а не частными интересами своих избирателей. Народные представители не призваны выражать ничьей чужой воли: ни воли своих избирателей, ни воли народа в целом»[40].

Дальше – больше: да, звучит новое объяснение, депутаты избираются народом, однако сами избиратели не могут непосредственно участвовать в законодательной деятельности. Таким образом, «тех прав, которые в силу избрания возникают у депутатов, у его избирателей нет и не было (выделено мной. – А.В.). Свои права на участие в парламенте и все личные свои привилегии депутат получает не от избирателей, у которых их нет, а непосредственно от закона. Выборы только указывают, кто будет пользоваться этими установленными законом правами»[41].

Здесь самое время спросить: а кто понимается под «народом»? Не успели еще просохнуть чернила, оставившие на скрижалях истории восторженные строки о всеобщем избирательном праве, как выяснилось, что целые группы населения государства этого права лишены. Например, женщины, причем нередко из опасения, что они станут-де послушными орудиями в руках клерикалов. Тут же вступили в силу ограничения по возрасту, имущественному цензу, времени проживания на конкретной территории и т.п.[42]

Как известно, лишь в 1971 г. Швейцария, в Италии – в 1945 гг., в Бельгии – в 1948 г., в Греции – в 1952 г. женщины, наконец-то, получили избирательное право. Зато во Франции долгое время в избирательном праве было оказано безработным. Но хотя прежние ограничения в массе своей отпали, тут же возникли новые. Поэтому, ни в одном демократическом государстве никогда избирательное право не предоставлялось всем лицам, проживающим в нем. Так что же, они – не «голос народа»?!

Гипотезы рождались одна за другой, но каждая из них неизменно приводила при практической реализации к провальным результатам. На одном из этапов построения правового государства «внезапно» выяснилось, что парламент не организует и не представляет всей нации, а лишь отдельные случайные группы. И что избирательный округ, где избирается депутат, — единица совершенно случайная. Даже высказывались в том духе, что, наверное, неплохо было бы вернуться к средневековому представительству сословий. Конечно, от этой идеи, по существу своему чуждой демократии, тут же отказались[43].

Как следствие, сам собой подготавливался следующий окончательный вывод: «Если бы кто захотел исходить из той мысли, что представительство верно и совершенно отражает волю народа, ему пришлось бы в конце концов сказать, что эта задача ни для какого представительства в мире не осуществима и по существу невозможна (выделено мной. – А.В.[44].

В результате, как и следовало ожидать, парламент из слуги «народной воли» стал признаваться органом не только самодостаточным, но и организующим тот самый народ, который некогда был объявлен носителем суверенной власти, властвующим над ним. И фраза: «Если парламент является в юридическом смысле организованным народом, то вне парламента нет организованного народа, — нет народа, от которого зависит парламент»[45].

   Эта фраза, написанная более 100 лет назад, может показаться устаревшей — ничего подобного. В 1997 г. Парламентская Ассамблея Совета Европы (ПАСЕ) приняла резолюцию № 1121 (1997 г.), в которой утверждается, что «использование непосредственной демократии должно рассматриваться как дополнение к парламенту». По мнению ПАСЕ, вообще «референдумы чреваты риском превращения в плебисциты»; иными словами, непосредственную демократию предложили… забыть.

   В этом контексте уже не кажутся странными утверждения, что, дескать, правовое государство, вовсе не нуждается в идее народного суверенитета, поскольку та утратила свое научное и политическое значение уже в XIX в. А главная ее задача в свое время, как оказывается, заключалась в доктринальном отрицании суверенитета монархов – Божьей милостью, как источника всей государственной власти[46]. И в самом деле, «понятия XVIII века о человеческом обществе и вытекающее из него учение о народном суверенитете, как оно тогда мыслилось, разрушено до основания», — соглашался с этим мнением известный русский правовед С.А. Котляревский (1873-1939) [47].

Таким образом, идея народного суверенитета была признана кратковременным тактическим средством «исторического прогресса», чтобы исключить Бога из политико-правовой теории и лишить монархов верховной власти. Однако вся хитроумная комбинация оказалась пустой — парламент так и не приобрел источника своего всевластия. Иначе сказать, он не легитимен с точки зрения правовой теории, пусть даже если речь лишь о теоретической конструкции.

 Кратко несколько слов и об «общественном договоре», которому приписывают решение о создании государства. Спору нет, некоторые государства, например, США и Швейцарская Конфедерация, возникали в силу определенного договора. Но, во-первых, эти случаи являются очевидным исключением из общей практики создания государств. А, во-вторых, договоры об их учреждении носили качественно иной характер: они заключались от имени конкретных и уже созданных ранее политических обществ (а не бесчисленной совокупности рядовых граждан), преследовали вполне определенную цель, и никак не схожи с теми фикциями, которые приписывают негласному «народному» договору.

Если же нас хотят уверить (что и происходит в действительности), будто «договорная» политико-правовая конструкция носит универсальный характер, то следует разочаровать сторонников этой доктрины. Например, для мусульман носителями прав могут быть только отдельные личности, а не весь народ в целом[48]. Поэтому никакие «общественные» договоры или разговоры о народном суверенитете в исламе по определению невозможны.

IV.

Впрочем, и в христианских государствах эти политические идеи никак не могут закрепиться основательно на практике. «Как же, — скажут нам, — ведь идеи народного суверенитета и правового государства оказались не просто живучими, сохранившись через века, но повсеместно получили практическое воплощение». Однако на самом деле политическая действительность (и где – в демократической Западной Европе!) не готова расстаться со старыми, проверенными формами и традициями. Тем более, отказаться от Бога, как источника политической власти. Да, сегодня практически все монархические европейские государства своими законами (конституциями) ввели правовые ограничения для венценосных особ, но, как выясняется, здесь все далеко не однозначно.

Действительно, даже при кратком обозрении действующих конституций несложно обнаружить государства, ставшие на путь «народоправства». Так, статья 33 Конституции Королевства Бельгии установила, что все власти исходят от народа. Статьи 44-46 хотя и описывают права Короля по открытию сессий палат сената, их роспуску или продлению времени работы, но совершенно очевидно, что эти полномочия носят процессуально-технический, а не содержательный характер. Единственное реальное правомочие Короля – назначение и увольнение министров правительства (статья 96 Конституции Бельгии).

Конституция Королевства Испании (часть 1 статьи 1) также закрепляет тот принцип, что полномочия государства имеют своим источником народ. Правда, статья 56 Конституции тут же устанавливает, что «Король является главой государства, символом его единства и постоянства; он — арбитр и гарант правильного функционирования государственных институтов — осуществляет высшее представительство Испанского государства в международных отношениях». И все же круг его правомочий невелик, а акты Короля подлежат контрасигнации (подписанию, подтверждению) в силу статьи 64 Конституции соответствующими министрами. Впрочем, контрасигнация – довольно старая и проверенная форма удостоверения подлинности акта, имеющая в своей основе идею ответственности не монарха, а соответствующего министра в случае, если акт противозаконен[49].

Аналогичные положения мы без труда найдем в статье 1 главы 1 Конституции Королевства Швеции. Правоспособность Короля Швеции также невелика, как и у его собратьев в других европейских государствах, а парламент (Риксдаг) вправе даже вынести решение об освобождении его от трона, если, скажем, Король в течение 6 месяцев не выполняет свои обязанности.

Но вот уже Конституция Королевства Норвегии выделяется на их фоне. В ней не только нет и намека на народный суверенитет, но даже торжественно провозглашается (п.5 главы А), что «особа Короля священна; он не может подвергаться осуждению или обвинению». Иными словами, на него не распространяется действия государственных законов.

При этом Король непосредственно осуществляет управление государством, «решает вопросы обо всех официальных, церковных и иных богослужениях, обо всех мероприятиях и собраниях по религиозным вопросам и наблюдает за тем, чтобы преподаватели официальной религии соблюдали установленные для них правила (п.16 главы В); регулирует вопросы, касающиеся торговли, таможен, экономики, а также полиции» (п.17 главы В); разрешает в общем порядке вопросы взимания налогов и осуществление повинностей (п.18 главы В); «наблюдает за тем, чтобы управление государственной собственностью и использование знаков королевской власти осуществлялись согласно предписаниям парламента и с наибольшей пользой для общества (п.19 главы В).

В тоже время, власть Короля не абсолютна. Например, он хотя и является главнокомандующим вооруженными силами, но не может принять решения об их сокращении или увеличении без согласия парламента (Стортинга). Все его акты, в силу п.31 главы В, также нуждаются в контрасигнации.

Некоторый компромисс в этом отношении представляет собой Конституция Королевства Дании. Законодательная власть в этом государстве осуществляется совместно Королем и парламентом (Фолькетингом), а исполнительная власть – непосредственно Королем. При этом, «Король обладает в пределах, установленных настоящей Конституцией, верховной властью по всем вопросам Королевства и осуществляет такую верховную власть через министров» (статья 12 Конституции).

Любопытно, что, по тексту статьи 13, Король не несет ответственности за свои действия; его личность неприкосновенна; ответственность несут министры (статья 13). Впрочем, эта формула характерна для всех без исключения монархических держав. И в Конституции Княжества Монако мы также читаем: «Личность Князя неприкосновенна» (статья 3).

Конституция Великого герцогства Люксембург также определяет своего Герцога, как особу священную и неприкосновенную (статья 4). Но при этом статья 32 устанавливает, что «суверенитет принадлежит нации», хотя осуществляет его Великий Герцог, хотя бы в соответствии с Конституцией и законами страны – весьма оригинальная идея! Специально подчеркивается, что «он не имеет никаких иных полномочий, кроме тех, которые официально возложены на него Конституцией и особыми законами, принятыми на основании Конституции».

Круг его полномочий довольно широк: Герцог не только является главой государства, символом единства и гарантом национальной независимости, он осуществляет исполнительную власть (статья 33). Как следствие, к его компетенции отнесено назначение и освобождение лиц от должностей, издание (обнародование) законов, заключение договоров. Он командует вооруженными силами, чеканит монету, награждает дворянскими титулами и наградами (статьи 34-42 Конституции). При этом традиционно его акты должны быть контрассигнованы соответствующим членом правительства страны (статья 45 Конституции). 

А вот согласно Конституции Княжества Монако, именно Князь обладает суверенной властью (статья 11), хотя осуществляет свою княжескую власть в соответствии с положениями Конституции и законодательства» (статья 12).

Любопытную интерпретацию принципа народоправства дает Конституция Княжества Лихтенштейна, согласно статье 2 которой «государственная власть воплощена и закреплена в Князе и в народе, исходит от них и осуществляется ими обоими». О какой все созидающей суверенной народной воле можно говорить в таком случае?!

Как и в других монархических государствах, Князь Лихтенштейна является главой государства, «особой священной и неприкосновенной» (статья 7), но не возглавляет правительства своего княжества (статья 79). Хотя круг его правомочий не столь велик, как в некоторых других странах, тем не менее Князь вправе созывать и закрывать местный парламент — Ландтаг (статья 48), а законы вступают в силу исключительно в случае их одобрения и утверждения князем (статья 9).

Пожалуй, наиболее дискретные правомочия закреплены за Королем Нидерландов, который, согласно статье 42, возглавляет правительство этой страны. Диссонанс его правоспособности с аналогами других монархов становится еще очевиднее на фоне того, что не менее восемнадцати статей Конституции посвящены вопросам наследования престола, регентства, организации королевского дома и т.п. При этом, как и в других монархических государствах, его акты подлежат контрасигнации: например, о назначении премьер-министра, а также о назначении или освобождении от должности министров и государственных секретарей (статья 48).

Вот, скажут нам, конкретные примеры подчинения монархов закону, который его ограничивает. Однако, как нетрудно убедиться, что все они основаны на различных идейных подходах и даже самые «яркие» из них вовсе не отрицают Бога, как источника монаршей власти. Кроме того, не следует забывать главное обстоятельство – указанные конституции возникли не во «время оно», а относительно недавно, и их появлению в свет предшествовало решение самих монархов добровольно отказаться от части своих прерогатив в пользу других государственных органов. Лишь после этого событиявступили в действие новые правовые акты, отныне ограничивающие их власть.

Совершенно определенно в преамбуле Конституции Княжества Лихтенштейн говорится буквально следующее: «Мы, Иоганн II, Божьей милостью суверенный Князь Лихтенштейна, герцог Троппау, граф Ритберг и прочая, и прочая, и прочая, настоящим уведомляем, что Конституция 26 сентября 1862 года изменена нами (выделено мной. – А.В.) с согласия Ландтага».

Еще более красноречива в этом отношении преамбула конституции Княжества Монако: «Считая, что институты Княжества должны быть усовершенствованы, чтобы лучше отвечать потребностям хорошего управления страной, а также удовлетворять новым потребностям, вызванным общественной эволюцией ее населения, мы решили даровать государству новую Конституцию, которая по нашей суверенной воле (выделено мной. – А.В.) отныне будет рассматриваться как основной закон государства и может быть изменена только в предписанном нами порядке». Выходит, не народный суверенитет и не парламент склонили голову монарха под священное ярмо закона, а суверенная воля самого венценосца?!

И уж если мы вспомнили религию, которую тщетно пытались заменить законом, то совсем невозможно обойти вниманием Конституцию Республики Мальта, согласно статье 2 которой государственной религией Мальты является римская католическая апостольская религия. При этом «органы Римской Католической Апостольской Церкви обязаны и имеют право учить, какие принципы справедливы и какие ошибочны».

Как следствие, «религиозное учение Римской католической апостольской веры должно преподаваться во всех государственных школах как часть обязательного образования», что совершенно последовательно – лишь в этом случае власть и народ будут руководствоваться в своих оценках едиными, общими для всех критериями справедливости и блага. Очевидно, по мнению жителей этой страны это никак не препятствует признавать Мальту «демократической республикой, основанной на труде и на уважении к основным правам и свободам личности» (статья 1).

Стало быть, религиозно-духовная составляющая еще не исчерпала себя, и современный человек с такой же надеждой (хотя, быть может, и тайком от всех, стыдливо) просит помощи у Бога и верит в справедливость поступков и замыслов верховной власти, источником которой является Создатель мира?..

V.

…Человек, как известно, нередко склонен к самообману и легко отбрасывает общеизвестные факты в угоду обманным иллюзиям, рожденным его же собственным сознанием. Как упоительно полагать, будто все несправедливости мира происходят лишь от того, что верховная власть не ограничена государственным законом, и, признавая источником ее власти – Бога, приходится мириться с абсолютизмом одного-единственного лица, а не народа, которому должна при надлежать по природе вещей.

Между тем, давно и не раз предупреждали, что народоправство столь же склонно к деспотизму, как и древние тиранические режимы: «Обладание народом законодательной властью не есть гарантия того, что существует правовой порядок; даже в республиках может существовать самый необузданный деспотизм»[50].

Причем, справедливо замечалось, демократический деспотизм — самый ужасный на свете, «не ограничивается одною политической областью; он охватывает все и проникает повсюду», всех заставляя жить по представлениям и формам, которые «народу» кажутся единственно правильными[51].

Напротив, личная и личностная теократическая монархия, сплетенная из нравственных заповедей, связанная религиозным по своему типу правосознанием собственных подданных, никогда не решится на те бесчинства, которые совершает анонимный депутат, якобы представляющий народ. Выходит, дело заключается вовсе не в форме правления и не в народоправстве или его отсутствии, а в том, насколько нравственна верховная власть и считает себя обязанной перед Богом хранить веру, обеспечивать порядок и торжество справедливости, что невозможно без закона и беспристрастного суда?! А следующий вывод фактически убивает саму потребность в народоправстве: «Без сомнения, и там, где народ ни фактически, ни по праву не является сувереном, могут существовать прочные гарантии против произвола; и, наоборот, такие гарантий никогда не бывает там, где народ обладает верховенством» [52].

Человек, природа которого повреждена грехом, остается самим собой со всеми присущими ему недостатками при любых режимах и формах правления. Борьба в обществе существует всегда и, отнюдь, не только на уровне верховной власти. Но одно дело, когда претендент борется за первенство, за обладание тем статусом, который занимает менее достойный, по его мнению, правитель. Основополагающие общественные и нравственные ценности при этом не предаются ревизии. И совсем другое, когда борьба за власть приводит к упразднению целых политических, культурных и нравственных систем.

Безусловно, злоупотребления (т.е. употребления власти во зло) были, есть и будут. Но так ли условны нравственные ограничения и настолько ли сильны формально-правовые гарантии? Религиозное сознание, воспринимавшее весь мир, как Божье творение, не исключало человека, государство, власть и право из цельного органического единства, Космоса. Достаточно напомнить, что римские республиканцы хотя и утверждали, будто оптимальное политическое устройство – народная республика, но тем не менее полагали, что, когда граждане повинуются «небесному распорядку, божественной мысли и предержащему божеству», «весь этот мир следует рассматривать уже как единую гражданскую общину богов и людей»[53].

Монарх, признающий над собой jus divinum, подчиняющийся Богу по совести, а не выгоде, молится: «Сподоби мя истинным Твоим светом и просвещенным сердцем творити волю Твою» (Молитва преподобного Макария Великого). И нам представляется человек разумный, просвещенный, искренний, творческий, а не слепой исполнитель чужой и чуждой ему воли, соработник Бога. Напротив, если Бог более не признается источником власти, то торжествует «народная» воля, т.е. человеческая, Бог же «не допускается» ни к праву, ни к власти.

Когда человек вывел государство, право, власть и самого себя из числа Божьих творений, Вселенная перестала для него быть единой. Распалась не только связь времен. Человек, со снисходительной усмешкой окидывавший презрительным взором предыдущие поколения, перестал осознавать себя преемником вековых традиций, сыном конкретного племени, семьи и рода, а традиционный религиозный культ – своим. «Все прошлое для него – варварство и ничего более»[54]. И уж, конечно, признал религию совсем не обязательной для себя. Для него нет более абсолютных божественных правил и закона, да и Бога тоже — нет. Человек мыслит себя самодостаточным. Но только для того, чтобы в скором времени разделить еще более горшую участь «пыли истории» в глазах собственных потомков.

Последствия – известны. «Отчего государственно-религиозное падение Рима, при всех ужасах Колизея, цареубийств, самоубийств и при утонченно-сатанинском половом разврате, имело себе, однако, так много неотразимой поэзии, а современное демократическое разложение Европы так некрасиво, сухо, прозаично? Бог — это свет, и духовный, и вещественный; свет чистейший и неизобразимый. Есть и ложный свет, обманчивый. Это свет демонов, существ, Богом же созданных, но уклонившихся, как известно. Классический мир и во время падения своего поклонялся хоть и ложному свету языческих божеств, но все-таки свету. А современная Европа даже и демонов не знает. Ее жизнь и ложным светом не освящается»[55].

И хотя сегодня, по счастью, духовно-нравственная стерилизация обществ еще не свершилась, само признание верховной власти безбожной, как свойство, единственно отвечающей ее истинной природе, не может не приводить к упразднению привычных форм человеческого бытия: семьи, нации и, наконец, государства. Раньше говорили: «Государство есть необходимое условие человеческой образованности, культурного прогресса»[56]. Сегодня утверждают обратное: «Правительство – это лицо или группа лиц, которые заключают мир, собирают налоги, управляют денежным обращением и поддерживают внутреннюю безопасность, действуя от имени общества. Государство же является всего лишь одной из форм, которую исторически принимает организация правительства, и эту форму неверно было бы считать вечной и само собой разумеющейся»[57].

Однако вслед за забвением государства гибнет сам человек, раздавленный анархией своеволия, зависти и растущим желанием потреблять все больше и больше, поскольку уровнем потребления оценивается сегодня степень его свободы и «прогресс» общества. Больше некому поддерживать культуру, равно как и науку, оберегать добрые нравы, создавать законы, вершить справедливый суд, духовно и социально развивать человека: ведь власти от Бога более – нет


[1]Платон. Письмо Пердикке // Платон. Сочинения. В 3 т. Т.3. Часть 2. М., 1972. С.520.

[2]Алексеев А.С. Возникновение конституций в монархических государствах континентальной Европы ХIХ ст. Ч. 1. М., 1914. С. VII.

[3]Котляревский С.А. Предпосылки демократии // Вопросы философии и психологии. Книга II (77). М., 1905. С.107.

[4]Цицерон. О государстве. Книга 1, II. // Цицерон. Диалоги: о государстве, о законах. М., 1994. С.8.

[5]Вестготская правда (книга приговоров).Lex visigothorum. Книга 1, статья 5. М., 2012. С.492.

[6]Коркунов Н.М. Сравнительный очерк государственного права иностранных государств. Государство и его элементы. СПб., 1890. С.24.

[7]Компендиум социального учения Церкви. М., 2006. С.108.

[8]Шершеневич Г.Ф. История философии права. СПб., 1907. С.194, 195, 384, 385.

[9]Цицерон. О государстве. Книга 1, XXVII – XXXI. С.22, 23.

[10]Платон. Политика.  290, d – e. // Платон. Сочинения. В 3 т. Т.3. Часть 2. М., 1972. С.55, 56. Ср.: Аристотель. Политика. Книга 2. 1265b9 – 1274 b9// Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т.4. М., 1983. С.417-442.

[11]Иллюстров И. Юридические пословицы и поговорки русского народа. М., 1885. С.13.

[12]Хёффнер Йозеф. Христианское социальное учение. М., 2004. С.248.

[13]Градовский А.Д, Начала русского государственного права. В 2 т. Т.1.СПб., 1875. С.16, 143, 153.

[14]Еллинек Георг. Право современного государства. Т. 1. Общее учение о государстве. СПб., 1908. С. 268, 269, 273.

[15]Кистяковский Б.А. Социальные науки и право. М., 1916. С. 454, 455.

[16]Алексеев А.С. К вопросу о юридической природе власти монарха в конституционном государстве. Ярославль, 1910. С.67.

[17]Дживелегов А.К. Конституция и гражданская свобода // Конституционное государство: Сб. ст. СПб 1905. С.42

[18]Котляревский С.А. Юридические предпосылки русских Основных Законов. М., 1912. С.11.

[19]Аното Габриэль. Франция до Ришелье. Король, власть и общество в 1614 г. СПб, 2017. С.177.

[20]Пискорский В.К. Кастильские кортесы (сословные собрания) в переходную эпоху от Средних веков к Новому времени (1188-1520). Киев, 1897. С.7, 88, 109, 110.

[21]Новгородцев П.И. Лекции по истории философии права. Учения Нового времени, XVI-XIX вв.// Новгородцев П.И. Сочинения. М.,1995. С.15, 16, 115

[22]Коркунов Н.М. Сравнительный очерк государственного права иностранных государств. Государство и его элементы. С.31.

[23]Дайси А.В. Основы государственного права Англии. Введение в изучение английской конституции. М., 1907. С.48.

[24]Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. В 3 т. Т. 1. М., 1894. С.61, 63, 64.

[25]Новгородцев П.И. Кризис современного правосознания. Введение в философию права. М., 1996. С. 22

[26]Кистяковский Б.А. Социальные науки и право. С. 412.

[27]Новгородцев П.И. Демократия на распутье // Новгородцев П.И. Сочинения. М., 1990. С. 543.

[28]Гессен В. М. Основы конституционного права. СПб., 1918. С.31.

[29]Мишель Анри. Идея государства. Критический опыт истории социальных и политических теорий во Франции со времен Революции. М., 1909. С.777.

[30]Коркунов Н.М. История философии права. СПб., 1898. С. 407.

[31]Новгородцев П.И. Кризис современного правосознания. Введение в философию права. С.59, 62.

[32]Лобье Патрик де. Три града. Социальное учение христианства.  СПб., 2001. С.97.

[33]Устинов В.М. Учение о народном представительстве. Т.1. М., 1912. С.650, 651.

[34]Милль Джон Стюарт. О свободе. СПб., 1906. С.11

[35]Котляревский С.А. Предпосылки демократии. С.113.

[36]Коркунов Н.М. Пропорциональные выборы. Избирательное право для всех и его ограничения. СПб., 1896. С.2.

[37]Сергеевич В.И. Всеобщее избирательное право. СПб., 1906. С.2, 3.

[38]Гессен В.М. Роспуск Государственной Думы // Право № 32. 1906. С.  2566.

[39]Лазаревский Н.И. Русское государственное право. Т.1. СПб., 1913. С. 157

[40]Коркунов Н.М. Пропорциональные выборы. Избирательное право для всех и его ограничения. С.79, 82.

[41]Лазаревский Н.И. Русское государственное право. Т.1. С.155.

[42]Сергеевич В.И. Всеобщее избирательное право. С.10, 11.

[43]Котляревский С.А.  К философии избирательного права // Вопросы философии и психологии. Книга V (80). М., 1905. С.385, 386.

[44]Новгородцев П.И. Кризис современного правосознания. Введение в философию права. С. 82, 83.

[45]Гессен В. М. Основы конституционного права. СПб., 1918. С. 137, 138.

[46]Лазаревский Н.И. Русское государственное право. Т.1. С. 124

[47]Котляревский С.А.  К философии избирательного права. С.395.

[48]Вайсс Бернард Дж. Дух мусульманского права. М.-СПб., 2008. С.278, 279.

[49]Лазаревский Н.И. Русское государственное право. Т.1. С.324, 325. Ср.: Алексеев А.С. Безответственность монарха и ответственность правительства. М., 1907. С.45, 46 и далее.

[50]Дживелегов А.К. Конституция и гражданская свобода. С.43

[51]Чичерин Б.Н. Курс государственной науки. Т.1. С. 177-184

[52]Мишель Анри. Идея государства. Критический опыт истории социальных и политических теорий во Франции со времен Революции. С.777.

[53]Цицерон. О законах. Книга 1, VII. // Цицерон. Диалоги: о государстве, о законах. М., 1994. С.96.

[54]Сергеевич В.И. Всеобщее избирательное право. С.23.

[55]«К. Леонтьев о Владимире Соловьеве и эстетике жизни». М., 1912. С.37, 38.

[56]Соловьев В.С. Значение государства//Соловьев В.С. Собрание сочинений. В 12 т. Т.12. Брюссель, 1970. С.324.

[57]Кревельд Мартин ван. Расцвет и упадок государства. М.-Челябинск, 2006. С.509.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *