Иконы
15030261 30-01-10/18 Istanbul.Hagia_Sophia075 15-01-01/32 15-03-02/ 1 15-03-02/32 dssdfsdf uuuuyy hpim5359 hpim5362
Ссылки
Богослов.ру
Архивы

Легитимность и легальность верховной власти

                                                         «Истинный царь рассматривает власть как нечто священное для себя. Он стремится к царственному настрою души, чтобы в его душе установилась прочная монархия разума, подавляющая охлократию страстей. Для своего народа он должен быть добродетельным и заботливым. Главная же добродетель царя – это благочестие и любовь к людям. Все это вместе и образует истинного царя»

                                                                                                                                            Синезий[1]

«Я не принимаю, что монарх может взойти на престол лишь по праву рождения, без всяких условий, согласия и одобрения королевства, без клятвы, помазания и коронации, не принимая во внимание ограничения и обязательства соблюдать законы, хранить привилегии. Все это, скорее, испугает народ и настроит его против короля, а не укрепит его права»

                                                                                          Долеман Р. (Парсонс Роберт) [2].

I.

Нечасто в науке права встречаются понятия со столь многообразным характером взаимоотношений, как «легальность» и «легитимность», с которыми обычно связывают выражение «законная власть». Единая этимология обоих понятий – а они происходят от одного корня (лат.legitimus, legalis«законный», «правовой»), сходный общий смысл, как кажется, должны свидетельствовать если не об их синонимичности, то, по крайне мере, о крайней близости. Но в действительности указанные понятия описывают качественно разные явления – для правоведов это очевидная аксиома. Предикат «легальный» применяется по отношению к действиям, состояниям, а иногда даже и к учениям: «легальное положение», «легальные полномочия», «легальный марксизм» и т.п. Зато легитимным может быть лишь лицо, носитель власти, но никак не научная доктрина.

В отношении легальности критерием выступает действующий закон или правовой обычай (в данном случае различия между ними для нас несущественны), которым поступки лиц, явления или события должны соответствовать. Если иногда и возникают сомнения в их законности, то, как правило, они обусловлены конкуренцией различных правовых норм, одновременно применяемых на практике и противоречащих одна другой по недосмотру законодателя.

Напротив, легитимность представляет собой совокупность условий, а иногда и процедур, при наличии и соблюдении которых власть определенного лица или органа признается законной. Формальные критерии присутствуют и здесь, из чего можно было бы сделать вывод о том, что принцип легальности является первенствующим в этой связке. Однако, как несложно убедиться, едва ли не все они имеют условный характер, а иногда вообще игнорируются. Мы уже не говорим о проблемах установления их внутренней иерархии, когда некогда наиважнейшие внезапно утрачивают первенство, а ранее незначительные наоборот получают устойчивое широкое распространение.

С легальностью все обстоит довольно просто: закон может быть «справедливым», по мнению гражданина, или не очень, технически филигранным по исполнению или наоборот, но он – закон, принятый верховной властью, требующей его соблюдения. И совсем другое дело легитимность, не сводимая к законности: лицо может легально, т.е. по закону, получить свои полномочия, но легитимной его власть все же не признается.

Определение легальности — прерогатива юристов, которые единственно способны профессионально оценить что-то на предмет соответствия закону, применив весь арсенал познаний из области правовых понятий и юридической техники. Легитимность же содержательно апеллирует к обществу, которое на основе устоявшихся в нем представлений о справедливой и законной власти определяет обоснованность претензий на нее со стороны того или иного лица; очевидно, что нравственные критерии играют здесь доминирующую роль. Иными словами, отношение легальности к легитимности сходно с тем, какое существует между позитивным правом и «правом естественным». Писаный закон чурается выражения: «Человек имеет моральное право на то-то и то-то», для него оно nonsense.  Но зато для «естественного права» такие обороты – родное дитя.

Несложно убедиться, что характер взаимоотношений между легальностью и легитимностью носит далеко не статичный характер. Но было бы грубейшей ошибкой утверждать, будто легальность всегда предшествует легитимности, предопределяет ее.  Правильнее сказать, что легальность и легитимность по-разному сочетаются друг с другом. И определяющим фактором здесь выступает правосознание, политическая идеология конкретной эпохи и общества, где главным был и остается ответ на основополагающий вопрос: кто признается источником политической власти? В одних случаях легальность и легитимность разделяются до глубокого противоположения, в других сливаются до отождествления.

II.

Эти общие (пока что) рассуждения легко разъясняются на примере выборных органов власти, избираемых в соответствии с законами. Очевидно, понятия легальность и легитимность в этом случае почти сливаются, причем доминирует легальность, а легитимность становится производной от нее.

Например, легитимным епархиальным архиереем считается лицо, избранное Священным Синодом и получившее соответствующий указ патриарха (ст.7 главы XVI Устава РПЦ). А патриархом – лицо, избранное, в частности, на Поместном соборе по установленной процедуре (ст.5 главы II Устава РПЦ) при соблюдении некоторых обязательных условий (ст. 17 главы IV Устава РПЦ). Четкий набор выработанных за два тысячелетия Церковью критериев едва ли допускает исключения, а если таковые вдруг случаются, то лицо автоматически считается нелегитимным – патриархом или архиереем. Очевидно, легитимность указанных лиц обусловлена принципом легальности.

Нет проблем и с определением легитимности Президента РФ. В частности, часть 2 статьи 81 Конституции РФ устанавливает набор критериев для кандидата на эту должность, а часть 1 этой же статьи определяет процедуру избрания — всеобщее равное и прямое тайное голосование. Опять та же формула: «Легальность рождает легитимность».

Легитимность Сената Королевства Нидерландов – еще один пример – также возникает только в том случае, если его состав соответствует требованиям Конституции этого государства. В частности, согласно статье 67, он должен состоять из сенаторов, избираемых пропорционально от Нидерландской избирательной коллегии, Французской избирательной коллегии, а также назначаемых Советом Фламандского сообщества и Советом Германоязычного сообщества по строго определенным процедурам.

Однако история знает исторические прецеденты совсем иного рода. К примеру, процедура формирования Земских соборов Древней Руси не основывалась на четких правилах, и состав их участников всегда определялся произвольно «по случаю», равно как и компетенция Соборов. Здесь только с большой натяжкой можно говорить о правовом обычае(ведь практика их созыва едва ли не каждый раз варьировалась, и, стало быть, обычаев было несколько), но какой Собор легитимен, а какой – нет, определялось вовсе не путем сличения с формальными признаками, а исходя из фактического состояния дел. Этот аспект тем более важен, что хотя нет никаких оснований считать Земские соборы голосом всей Русской земли (полного представительства всех или большей части сословий, равно как и территорий на них никогда не было), но в период безвластия именно они, а не правительство или священноначалие, ассоциировались с верховной властью и пользовались всеми ее правами и прерогативами[3].

Еще большие затруднения возникают при обращении к монархической форме правления, если мы попытаемся приложить к ней формулу «легальность порождает легитимность». Здесь обнаруживается невероятное множество различных прецедентов, с которыми связывалась легитимность власти монарха, не порожденная ни законом, ни правовым обычаем. 

Казалось бы, легитимность власти совершенно несовместима с государственным переворотом: попираются права на престол правящей династии и конкретного государя, нарушается установленный порядок преемственности власти и т.п. Однако в действительности мы знаем массу успешных насильственных попыток захвата верховной власти со «счастливым финалом».

Так, франкский королевский род Фарамонда (V в.) был лишен власти, которая затем почивала на потомках короля Пипина Короткого (751-768) более 200 лет, а после была похищена Гуго Капетом (987-996) и его сыновьями. В 630 г., на Толедском соборе, был смещен законный король готов Флавий Свинтила (621-630), а новым королем объявлен Сисенад (631-636), и архиепископ Севильи св. Исидор (память 4 апреля), до того дня поддерживавший свергнутого короля, первым подписал соборный акт.

Наследовавший в 1284 г. престол Альфонсо X Мудрый (1252-1284), король Кастилии и Леона, был отстранен от власти кортесами после 30-летнего властвования, новым венценосцем объявлен его сын Санчо IV Храбрый (1284-1295). В 1366 г. та же участь постигла Педро Жестокого (1350-1366), которого сменил Энрике II (1366-1367) незаконнорожденный сын короля Альфонсо XI Справедливого (1312-1350), ранее проживавший во Франции и при помощи французских рыцарей захвативший власть.

Интересный прецедент имел место в Польше в 1573 г., когда Генрих III Валуа (1573-1574), ставший венценосцем этой страны, спустя три месяца без разрешения сейма покинул ее и отправился во Францию, дабы наследовать там королевский престол. В результате он был низложен, а новым королем Польши объявлен Стефан Баторий (1575-1586).

Аналогичные картины происходили в Швеции, когда Эрик XIV Ваза (1560-1568), психически нездоровый человек, был смещен с престола своим братом Юханом III (1568-1582) и отправлен в тюрьму, где и скончался. В Дании король Христиан II (1513-1523) был насильственно лишен власти из-за плохого правления своим дядей Фредериком I (1524-1533), герцогом Голштинским. И народ признал узурпатора легитимным королем[4].

         Для императора св. Маврикия (582-602) расплатой за ошибки стала смерть и утрата престола, который, не основываясь ни на каком законе, захватил ужасный тиран сотник Фока Солдат (602-610), также смещенный через несколько лет в результате заговора[5].

К группе лиц, чьи заговоры не только состоялись, но и привели их глав к власти, можно отнести и других Византийских императоров, например, Ираклия Великого (610-641), Леонтия I (695-698), Филиппика (711-713), Михаила II Травла (820-829), Василия I Македонянина (867-886), Иоанна I Цимисхия (969-976), Михаила VII Парапинака (1071-1078), Никифора III Вотаниата (1078-1081), Алексея I Комнина (1081-1118), Алексея III Ангела Комнина (1195-1203), Алексея V Мурцуфла (1204) и многих других.

Может показаться, что в подобных случаях общество склоняется перед силой узурпатора, вынужденно, под страхом расправы признавая за ним права на престол, но – ничуть не бывало. Несложно привести гораздо более широкий список удачных заговоров, руководители которых не были поддержаны в качестве легитимных правителей политической элитой, священноначалием и обществом; участь их была печальной…

III.

Но даже в тех случаях, когда легитимность власти монарха имеет тесную связь с правилами и основополагающими принципами монархизма, закрепленными в законе или правовом обычае, повсеместно и постоянно возникают типичные картины их игнорирования.

Так, традиционно полагают, что власть монарха может считаться легитимной, если носит единоличный характер (ведь она неделима и едина!) и преемственна по мужской нисходящей линии, в крайнем случае по женской, но при условии ее близкого родства «по крови» правящему монарху. Эти критерии кажутся столь естественными, что унификация различных практик, как она состоялась к середине XIX столетия, основывается именно на них.

Как известно, наука государственного права признала три основные системы преемственности монаршей власти. Первая, агнатическая или салическая, совершенно исключает женщин из числа претендентов на престол и имеет своим источником старинную практику монархической Франции. Вторая, германо-голландская, допускает женщин к престолонаследию за отсутствием наследников-мужчин, если женщина происходит из семьи правящего монарха. В этом случае престол далее переходит от лица к лицу только по женской линии с предпочтением наследников мужского рода.  Наконец, третья, когнатическая или английская, хотя и предпочитает наследников мужского пола женщинам, но, во-первых, наследует только старший сын в семье монарха, чем полностью исключаются из числа претендентов все остальные младшие дети обоих родов, а, во-вторых, женщина все же может стать преемником носителя верховной власти при отсутствии сыновей у действующего монарха. Потомки монарха по боковым линиям при этом также полностью исключаются из числа наследников[6].

Надо сказать, что единоличность и наследственность монаршей власти столь высоко котируется в определенных кругах, что с их наличием или отсутствием связывают уже не только вопросы легитимности монаршей власти, но даже оценивается эффективность правления. Известный теоретик монархизма Л.А. Тихомиров (1852-1923) некогда посвятил немало страниц своего объемного труда «Монархическая государственность» доказательству того, что преимущества Российской монархии над Византийской, в частности, обусловлены наличием у нас и отсутствием у греков наследования царского престола по крови. Главное, по его мнению, заключалось в том, что «по условиям нашего социального строя государственная власть явилась сразу династичной», т.е. наследственной[7].

Однако в таких случаях правильно прислушаться к мнению тех, кто не склонен преувеличивать значения единичных статичных фактов, а стремится изучать явление в процессе его исторического развития[8]. В этом контексте станет очевидно, что утверждение о преимуществах Российской монархии в сравнении с другими, как минимум, спорно и по сути, и по форме.

Трудно усмотреть «законную наследственную преемственность» в актах Синода, Сената и армии об избрании, например, царицей вдовы Петра Великого (1682-1725) Екатерины I (1725-1727). Когда наследовавший ей по завещанию Петр II (1727-1730) скончался бездетным, опять же Верховный тайный совет выбрал на царство Анну Иоанновну (1730-1740), дочь покойного царя Иоанна Алексеевича (1682-1696), брата Петра Великого. Елизавета Петровна (1741-1761), ставшая во главе заговора гвардейских офицеров, получила верховную власть хотя как дочь Петра Великого, но в обход законного на тот момент наследника Иоанна VI (1740-1741), который закончил свои дни в темнице. Новый император Петр III (1761-1762) стал императором по воле Елизаветы. Екатерина II Великая (1762-1796) пришла, как известно, к власти путем заговора и отстранения мужа от власти.

Лишь с императора Павла I (1796-1801) престолонаследование было приведено законом в четкую систему, да и то всего на период ста с небольшим лет. Согласно закону, наследник престола (им могли являться и женщины, хотя предпочтение отдавалось мужчинам) должен был принадлежать правящей династии Романовых (статьи 5, 6, 7 Основных законов Российской империи). При этом брак, от которого они появились на свет, должен был быть законным, т.е. разрешен правящим императором, и совершаться с лицом, равнородным по положению.

В случае пресечения мужской нисходящей линии, престол переходил к женщинам (статьи 8 -11 Основных законов Российской империи). При этом дочь последнего царствовавшего императора занимала престол раньше своего сына (статьи 8,12 Основных законов Российской империи). Новый император обязан был объявить о своем восшествии на престол особым манифестом (статьи 31-34 Основных законов Российской империи). И над новым самодержцем совершался обряд коронации и миропомазания по чину Православной церкви в Успенском соборе Кремля. Последнее условие – совершеннолетие императора – являлось весьма существенным (пусть и теоретически) для определения легитимности его власти[9].

Обзор конституций современных монархий должен, казалось бы, укрепить нас в уверенности, что эти критерии не просто обязательны, но и органичны для ее природы. И, следовательно, если они установлены законом, то принцип легальности торжествует и здесь.

Так, согласно пунктов 1 и 3 Акта о престолонаследии Королевства Швеции в редакции 1979 г., право занять Королевский Шведский престол, а также быть призванными к правлению Шведским королевством принадлежит наследникам мужского пола по праву нисходящей линии. Старший брат, сестра и потомки старшего брата и сестры имеют предпочтение перед младшим братом и сестрой и потомками младшего брата и сестры.

         Статья 85 Конституции Королевства Бельгии установила, что полномочия Короля наследственны в прямом, природном и законном потомстве в порядке первородства. Статья 25 Конституции Королевства Нидерландов определила, что после смерти Короля право на престол переходит по линии преемственности наследования к старшему по возрасту законному наследнику; указанное правило наследования применяется также в отношении потомков наследника Короля, если наследник умер до смерти Короля. Конституция Княжества Монако определяет, что наследование трона, свободного вследствие смерти или отречения государя, проводится по прямой и законной нисходящей линии потомков правящего Князя в порядке первородства, с приоритетом по мужской нисходящей линии (статья 10).

Согласно части 1 статьи 57. Королевства Испания, наследование трона осуществляется в соответствии с правилами первородства и представительности с предпочтением предшествующей родственной линии более дальней; в случае одинаковой линии — более близкого родства более дальнему; при одной и той же степени родства — мужчине перед женщиной, а в случае одного пола — старшему по возрасту перед младшим.

Пункт 6 раздела В Конституции Королевства Норвегии определяет, что престол наследуется по прямой линии детьми, родившимися в законном браке от Королевы или Короля, или тем, кто сам имеет право наследования. К числу наследников престола относится также еще неродившийся ребенок, однако престол никогда не может принадлежать тому, кто не родился по прямой нисходящей линии от самых последних Королевы или Короля либо от их сестер или братьев.

Но даже сейчас встречаются весьма существенные исключения. Та же Конституция Королевства Норвегии (пункт 7 раздела В) устанавливает, что при отсутствии наследных Принцессы или Принца Король должен предложить Стортингу своего преемника, и парламент вправе самостоятельно сделать выбор в том случае, если предложение Короля будет им отклонено. Очевидно, принцип наследственности в этих случаях оказывается под серьезной угрозой или вообще может быть отвергнут.

Хотя Испанская монархия считается наследственной, согласно части 3 статьи 57, по угасании всех ветвей династии, имеющих право на наследование Короны, Генеральные кортесы принимают на себя заботу о форме наследования Короны, наилучшим образом отвечающей интересам Испании. Иными словами, в указанных прецедентах наследственная монархия при известных событиях легко трансформируется в избирательную.

         Единоличность власть монарха также не везде признается непременным условием ее легитимности. Так, статья 13.1 Конституции Княжества Лихтенштейн допускает, что Князь может в силу временных обстоятельств или для подготовки преемника к управлению доверить ближайшему в ряду наследников совершеннолетнему Принцу из своего Дома осуществление принадлежащих ему суверенных прав. Другими словами, власть остается неделимой и единой, каковой и должна быть по своей природе[10], но совсем не единоличной.

         Но даже в приведенных примерах, где идея наследственности власти проходит красной нитью через все правовые конструкции, присутствуют обстоятельства, напрочь исключающие возможность для ослушника занять престол при никем не оспариваемых его наследственных правах.

Статьи 3, 14, 82, 90 и 147 Основного закона Российской империи жестко устанавливали, что дети, рожденные от брака наследника с неравнородным лицом, не имеют прав на престол. Преемственность крови никто в этом случае не отрицал, но, оказывается, она ничего не значит. Статьи 3 и 41 этого же Закона обязывали наследника принадлежать православной вере, в противном случае таковым он быть не мог.

Часть 1 статьи 28. Конституции Королевства Нидерландов устанавливает, что Король считается отрекшимся от престола, если вступает в брак, не утвержденный актом парламента. А часть 2 дополняет это правило: «Любое лицо, включенное в линию преемственности наследования, если оно вступает в такой же брак, исключается из числа наследников вместе с детьми и иными нисходящими потомками».

Пункт 5 части II Конституции Королевства Дании гласит, что Король не должен занимать королевский престол в каких-либо других государствах без согласия Фолькетинга (парламента). А также вводит еще одно непременное условие легитимации его власти — Король должен быть членом Евангелической Лютеранской церкви (пункт 6 Части II).

Пункт 4 раздела B Конституции Королевства Норвегии также требует, чтобы Король исповедовал Евангелическо-лютеранскую религию, оказывал ей поддержу и покровительство. А пункт 11 раздела В устанавливает, что Король обязан проживать в государстве и не может без согласия Стортинга более шести месяцев подряд находиться за пределами государства; в противном случае он теряет право на Корону.

    Пункт 4 Акта о престолонаследии Королевства Швеции требует, чтобы «Король всегда исповедовал чистую Евангелическую веру, как она принята и изложена в Аугсбургском исповедании и в решении Уппсальского собрания 1593 года, в этой вере таким же образом должны воспитываться принцы и принцессы Королевского дома и притом в пределах государства. Член Королевской семьи, не исповедующий эту веру, лишается права наследования престола». 

    Пункт 5 этого же Акта неожиданно вводит еще одно основание для прекращения наследственных прав на престол: «Принц и Принцесса Королевского дома не могут вступать в брак, если Правительство по предложению Короля не дало на это своего согласия. Он или она, вступив в брак без такого согласия, лишает себя, своих детей и потомков права на наследование престола в государстве».

Таким образом, при продолжающейся унификации законов и традиций, определяющих легитимность монаршей власти, даже сегодня встречаются весьма существенные исключения, которые невозможно объяснить только практическим мотивом, как, например, при определении возраста совершеннолетия наследника, с наступлением которого он признается законным монархом.

Но если мы вступим на страницы истории и пройдемся по более ранним периодам, то всякое упоминание о четких критериях легитимности монарших прав должно быть напрочь забыто, тем более, основанных на законе. Здесь в дело вступают какие-то иные элементы общественного сознания, не нуждающиеся в оформлении законом. Почему? Очевидно, по той причине, что общество руководствуется более высокими соображениями, чем формальная легальность и «основополагающие принципы монархизма».

IV.

По древнему преданию, вполне, впрочем, достоверному, знаменитая династия правителей Карфагена возникла вследствие воцарения Анны, сестры легендарной королевы Дидоны, умертвившей себя после потери возлюбленного. Именно после Анны, вышедшей замуж за «некоего короля, чьего имени история не сохранила», власть получил ее потомок Мазей (умер в 535 до Р.Х.), а затем и Магон Великий (535-520 до Р.Х.)[11].

Несмотря на этот прецедент, преемственность монаршей власти по женской линии почти нигде не получила устойчивого закрепления, в том числе и в Византии, верной хранительнице древних римских правовых идей и традиций. Характерная история произошла в середине V столетия, когда Западной Римской империи смертельно угрожали гунны. В те дни, воспользовавшись легкомыслием принцессы Гонории (417-452), дочери императрицы Западной империи Галлы Плацидии (388-450), грозный вождь Атилла (434-453) заявил претензии на нее и… территорию Восточной Римской империи, ссылаясь на «права» потенциальной невесты. Однако ему категорично ответили, что женщины царского рода у римлян не наследуют Империи[12].

         Тем не менее очень часто именно женщина оказывалась тем спасительным «наследственным мостиком», посредством которого столь нужные Византии лица получали права на царство. Так, после смерти императора св. Феодосия II Младшего (408-450) его старшая сестра св. Пульхерия (450-453) избрала своим супругом св. Маркиана (450-457), который стал новым царем[13]. Таким же способом получил права на корону император Зенон (474-475 и 476-491), муж св. Ариадны (452-515), дочери императора св. Льва I Великого (457-474), не оставившего наследника по мужской линии. Примечательно, что св. Ариадна была признана императрицей не по отцовой линии, а уже как жена императора Зенона. И после его смерти, как законная царица, она привела к трону своего нового супруга Анастасия I (491-518)[14].

Император Михаил I Рангаве (811-813) получил власть по негласному праву преемства через свою жену, которая приходилась дочерью покойному императору Никифору I Геннику (803-811) и сестрой умирающему царю Ставракию (811)[15].

Множество интереснейших прецедентов дала знаменитая Македонская династия. Как известно, Роман III Аргир (1028-1034) и Михаил IV Пафлогон (1034-1041) стали царями после женитьбы (один вслед за другим) на принцессе Зое (978-1050) – после смерти ее отца Константина VIII (1025-1028) не осталось наследников по мужской линии. Однако попытка законно усыновленного императрицей Зоей Михаила V Калафата (1041-1042) захватить единоличную власть привела честолюбца к трагическому финалу.

Обвинив (разумеется, ложно) свою «мать» в волшебстве, Калафат сослал ее на остров Принца, где несчастную женщину постригли в монахини. Но буквально на следующий день, 19 апреля 1042 г., в столице начались беспорядки, на улицах Константинополя раздался крик: «Не хотим иметь Калафата царем! Верните к власти нашу матушку Зою, урожденную и законную нашу царицу!». В итоге Зоя была призвана на царство (монашеский обет, конечно, был с нее снят) вместе со своей сестрой Феодорой (1042-1056), несмотря на то что та тоже уже несколько лет пребывала в монастыре; а Калафат — ослеплен[16].

Как известно, Салический закон, господствовавший во Франции, категорически не допускал наследования по женской линии. Тем любопытнее качественно иная практика Иерусалимского королевства, созданного при живейшем и непосредственном участии французов, где, как правило, женщина наследовала власть при отсутствии наследников-мужчин после смерти короля. Легитимация власти их супругов имела в основании права их венценосных жен. Так, после смерти короля Балдуина V (1178-1186) Гвидо де Лузиньян (1186-1192) получил права на корону только посредством женитьбы на королеве Сибилле (1160-1190), матери покойного государя. Важно отметить, что полномочия нового монарха-консорта считались действительными лишь на период ее жизни[17].

Эта деталь особенно ярко проявилась в 1210 г., когда мужем принцессы Марии (1205-1212) и новым королем Иерусалима стал знаменитый рыцарь Иоанн де Бриенн (1210-1212). Но после смерти супруги наследником престола стал вовсе не он, а его малолетняя дочь Иоланта (1212-1228), при которой отец являлся всего лишь регентом. Любопытно, что через 2 года, в 1214 г., он женился на принцессе Стефании Армянской (1195-1220), а потом с 1229 по 1237 гг. являлся императором Латинской империи опять же по женской линии[18]. Нечасто можно встретить в истории человека, трижды (!) владевшего разными коронами, и ни разу не удержавшего власть по закону, как мужчина.

В 1221 г. «женская линия» Иерусалимского королевства вновь оказалась востребованной – на этот раз для того, чтобы мотивировать императора Фридриха II Гогенштауфена (1220-1250) на новый Крестовый поход путем женитьбы на Иоланте Иерусалимской, титулярной наследнице королевства, а попутно еще и внучке покойного короля Кипра и Иерусалима Амори I (1163-1174). Нехотя, под давлением понтифика, германец все же согласился на брак[19]. Увы, и он оказался скоротечным: в марте 1228 г. королева Иоланта умерла при родах, даровав жизнь сыну Конраду IV (1228-1254), будущему королю Германии, Иерусалима и Сицилии. Теперь Фридрих Гогенштауфен автоматически поменял статус короля Иерусалима на регента собственного сына, ставшего наследственным монархом Святого города[20].

Иногда наличие у женщин наследственных прав приводили к жестким противостояниям между матерью-королевой и наследным принцем. Так, в 1152 г. 20-летний Иерусалимский король Балдуин III (1143-1162), недовольный слишком плотной опекой со стороны царствующей матери Мелизенды (1131-1153), объявил о своем желании короноваться второй раз, но уже единолично. Однако члены Совета Королевства, где было много сторонников Мелизенды, не одобрили этой инициативы. Пришлось делить Иерусалимское королевство на два фактически самостоятельных государства. Лишь спустя несколько месяцев король смог избавиться от матери, как политического конкурента, и завладел единоличной властью[21].

Случались и другие, не менее любопытные наследственные комбинации. В 1112 г., Иерусалимский король Балдуин I 1110-1118) решил связать себя брачными узами с Аделаидой Савойской (1072-1118), вдовой покойного графа Сицилии Рожера Отвиля (1072-1101). Аделаида согласилась, но поставила условие: если от их союза с Балдуином не будет детей, то ее сын от предыдущего брака Рожер (1098-1154) получит корону Иерусалимского короля. Балдуин согласился, и в 1113 г. была сыграна пышная свадьба. Увы, вскоре выяснилось, что Римский папа не одобряет этого брака, поскольку Балдуин формально еще не был разведен со своей второй супругой-армянкой. Все закончилось тем, что оскорбленная в общественном мнении и морально сломленная Аделаида была вынуждена вернуться в 1117 г. на Сицилию. Но юный граф Рожер вовсе не считал свои права на Иерусалимский престол обесцененными и вскоре затеял активную борьбу за спорную корону[22].

Допускалось наследование по женской линии и в Испании. Например, такая величественная фигура, как Изабелла Католичка (1474-1504) была объявлена в 1468 г. наследницей Кастильского престола, а в 1474 г. стала королевой Кастилии после смерти своего единокровного брата Энрике IV (1454-1474). Интересно, что порядок наследования престола был определен не древним законом или обычаем, а непосредственно королем Хуаном II (1406-1454) в его завещании[23].

В Португалии, после того, как король Санчо II (1223-1247) был лишен власти, новым венценосцем стал Афонсу III (1248-1279), ссылавшийся на династические права своей жены, графини Матильды де Даммартен (1202-1259), королевы-консорт в период с 1248-1253 гг.

V.

Но и с преемственностью власти по мужской (сыновней) линии все обстояло не так однозначно, как это иногда кажется. Как известно, наследование является лишь одним из видов преемственности власти[24]. И даже наследование «по крови», как показывает многовековая практика, вовсе не предполагало в автоматическом режиме передачу власти старшему из сыновей. Правящий монарх обычно останавливал свой выбор на отпрыске, демонстрирующем превосходные личные качества, а также на том, кто рожден «в пурпуре», вовсе игнорируя принцип старшинства[25]. Более того, история многократно демонстрирует нам картины передачи власти вообще посторонним людям, не связанным с монархом никаким родством. Приведем несколько типичных примеров.

Умирающий герой Византии император Иоанн II Комнин (1122-1143) неожиданно для всех объявил на смертном одре, что передает власть не старшему сыну Исааку, а младшему, Мануилу I (1143-1180). Сравнив для обоснования своего выбора в присутствии армии характеры обоих сыновей, царь подытожил: «Итак, примите этого юношу как царя, и Богом помазанного, и по моему избранию вступающему на престол»[26].

После того, как царевич Андроник отказался выкупать своего отца Иоанна V Палеолога (1341-1376; 1379-1391) из венецианского плена, василевс назначил своим преемником другого сына – будущего императора св. Мануила II Палеолога (1391-1425). Оскорбленный старший сын организовал два заговора, второй из которых был удачным, и вскоре короновался под именем Андроника IV Палеолога (1376-1379) вместе со своим сыном Иоанном VII Палеологом (1377-1390). Впоследствии наступило примирение, и Андроник вновь был объявлен наследником престола. Но после его смерти царем стал св. Мануил[27].

Император Андроник II Палеолог (1282-1328) задолго до смерти наметил передачу власти внуку Андронику III Младшему (1328-1341), а права на трон сына царя от первого брака – Константина практически не учитывались[28].

Василевс мог передать власть не старшему сыну и даже вообще не сыну, а дальнему родственнику или постороннему человеку. Так, например, поступил Исаак I Комнин (1057-1059), назвавший своим преемником не сына, а Константина X Дуку (1059-1067)[29].

Царь Феодосий III (715-717) передал императорский венец Льву III Исавру (717-741)[30]. Хотя и вынужденно, но тем не менее Михаил I Рангаве (811-813) отрекся от трона в пользу совершенно постороннего для себя с точки зрения родства человека — Льва V Армянина (813-820).

Хрестоматийный пример косвенного династического родства явило соправление Андроника I (1083-1085) и юного Алексея II Комнина (1080-1083), когда общество во имя «общего блага» согласилось признать дядю царственного мальчика полноправным императором. Зато Михаил VIII Палеолог (1261-1282), ставший соправителем малолетнего Иоанна IV Ласкариса (1258-1261), был выдвинут по своим личным качествам. Он приходился лишь дальним родственником правящей династии Ласкаридов, каковых в то время насчитывалось немало.

Иоанн VI Кантакузен (1347-1354) вообще не являлся родственником царя Андроника III Палеолога (1328-1341), но по «праву духовного родства» с покойным василевсом он считался вполне легитимным преемником его власти. При условии, конечно, сохранения права на царство юного Иоанна V Палеолога (1341-1391), сына своего царственного друга и покровителя.

Когда императорский трон захватил Никифор III Вотаниат (1078-1081), Алексей I Комнин (1081-1118), посчитав, что нарушены законные права наследника – юного Константина Порфирородного, брата свергнутого царя Михаила VII Дуки Парапинака (1067-1078), предложил Никифору признать Константина соправителем, а по достижении совершеннолетия передать тому единоличную власть[31]. Согласимся, едва ли возможно усмотреть в этой конструкции наследственное преемство «по крови».

Такие прецеденты имели место, разумеется, не только в Византии. После кончины св. Феодора Иоанновича (1584-1598) легитимация власти одного из претендентов на престол Бориса Годунова (1598-1605) основывалась на нескольких непрямых нюансах, каждый из которых сам по себе мало что значил: родстве с царской семье через сестру Ирину (1598), церковном поминовении по его распоряжению вдовой царицы на Ектенье, как свидетельство заботы о ней (что, напротив, вызвало глухой ропот недовольства в силу беспрецедентности), а также специально подобранных исторических примеров безродности многих великих царей у других народов, и ссылке самого претендента на несуществующую грамоту Иоанна Грозного (1547-1584), который-де незадолго до своей смерти поручил его заботам сына, невестку и царство. Интересно, что грамота об избрании Годунова по инициативе патриарха св. Иова (1586-2589) была вложена в раку с мощами св. Петра (память 24 августа), митрополита Московского, как важный сакральный жест зашиты соборного решения[32].

Кратко остановимся на практике государств, не принадлежащих к христианскому вероисповеданию. В частности, по праву Золотой Орды, наследником Великого хана становился его сын или внук по мужской линии. Однако вопрос преемственности крови имел здесь качественно иную основу – небесное покровительство Чингиз-хану (1206-1227), харизму самого Чингиз-хана и его семейства, божественное благоволение по отношению к ним, что выражалось в очевидных для всех военных успехах и мирном строительстве, избрание хана на курултае (народном собрании), и, если речь шла о хане одного из улусов, — утверждение его в должности Великим ханом. После принятия монголами Ислама фраза «благоденствие великого пламени» была естественным образом перефразирована в титулатуре на выражение «Предвечного Бога силой», все остальное осталось, как прежде.

Как следствие, род Чингиз-хана в течение нескольких веков продолжал считаться единственной колыбелью, из которой монголы получали нового Великого хана и ханов улусов. Даже могущественнейшие временщики типа Мамая (1335-1380) или Едигея (1352-1419) не смели заявлять свои права на ханский престол, поскольку не принадлежали к роду Чингиз-хана. Следует отметить, что все потомки Чингиз-хана, равно как и его сыновей в улусах, обладали равными правам на власть. Поэтому признание подданных получали более удачливые и сильные, которые, однако, не спешили объявлять низверженных противников узурпаторами, и решения свернутых правителей продолжали сохранять свою законную силу даже в годы правления их более удачливых преемников[33].

VI.

Игнорировался принцип легальности не только в этих случаях. Общеизвестен правовой обычай, опирающийся, кстати, на каноническое право, согласно которому император, равно как и священник, не мог быть калекой. 78 Апостольское правило отстраняет от епископства слепых и глухих, «да не будет препятствий в делах церковных», а также безруких, безногих, больных эпилепсией и т.п.[34] И потому Византия знала универсальный способ, препятствующий борьбе за трон, – ослепление претендента, иногда – обрезание его носа. Однако и здесь мы встречаем два важных исключения: Исаака II Ангела (1185-1195 и 1203-1204), ослепленного своим братом императором Алексеем III Ангелом Комниным (1195-1203)[35], и Юстиниана II Ринотмета (685-695 и 705-711), которому обрезали нос перед тем, как свергнуть с престола и отправить в ссылку[36]. Но это не помешало дерзкому и энергичному экс-царю хоть и на краткое время восстановить свой титул и вернуть престол. Точно также, как и несчастному Исааку Ангелу вторично взойти на трон.

Обычно, говоря о монархии, полагают, что речь идет о единоличной власти. Но куда отнести византийское «многоцарствие», при котором на престоле находилось до семи и более (!) равных по своему статусу и легитимных царей!? Словно целенаправленно игнорируя будущую «теорию монархизма», Византия постоянно допускала в случае необходимости наличие на троне почти неограниченного количества царей.

Масштабный прецедент на сей счет создал император Роман I Лакапин (920-944), надеющийся таким способом обеспечить легитимность своей семьи помимо законного в глазах общества наследника Константина VII Порфирородного (945-959). Вначале Роман приказал венчать на царство своего старшего сына Христофора (921-931), затем привел на престол одного за другим сыновей — Стефана (924-945) и Константина (924-945), после них — внука Михаила (931-945), сына Христофора, невесток Анну и Елену. Если присоединить к списку императора Константина Порфирородного и его сына Романа II (945-963), а также императрицу Елену, жену Константина VII, то картина получится чрезвычайно живописной.

Интересен и другой пример на ту же тему – краткий период примирения императрицы Анны Савойской (1326-1359) и Иоанна VI Кантакузена, когда на престоле оказалось сразу шесть царей: Анна Савойская, Иоанн VI Кантакузен и его супруга царица Ирина, Иоанн V Палеолог и его жена императрица Елена Кантакузен. Позднее к ним присоединится Матфей (1353-1357), сын Кантакузена.

И хотя на практике превалирует обычай, а иногда и писаный закон, закрепляющий наследственную преемственность монаршей власти, очень часто то или иное лицо получало права на корону вследствие избрания на царство. Уже в Древнем Риме власть царей никогда не признавалась наследственной, они всегда избирались. После смерти очередного монарха десять сенаторов как бы облекались властью по управлению Римским государством, им же поручалось подыскать нового царя. Выбор кандидата в цари на куриатском собрании, ауспиции, гадание жрецов на внутренностях жертвенных животных и т.п. совершались в присутствии народа; это и была церемония утверждения сенатом нового царя[37].

Даже в христианскую эпоху, когда сформировались определенные политико-правовые традиции, многие Византийские императоры избирались армией, сенатом, синодом или народом. К таковым без всякого сомнения следует отнести Иовиана (363-364), Валентиниана I (364-375), Юстина I (565-574), Фоку Узурпатора (602-610), Тиверия II (698-705), Анастасия II (713-715), Льва III (717-741), Льва V Армянина (813-820), св. Никифора II Фоку (963-969), Исаака I Комнина и многих других,

Так было не только в Византии. После смерти короля Рецесвита (649-672) в 672 г. вестготы провозгласили новым монархом Вамбу (672-680). «Он был добрым храбрым рыцарем, а еще – кротким и миролюбивым, и до того, как был провозглашен королем, имел большую славу, так что все находили, что он должен править. И все пришли к согласию и провозгласили его королем» [38].

После смерти Карла Великого (768-814) его сын Людовик Благочестивый (814-840) прибыл в Аахен и там «с согласия и благоволения всех франков наследовал отцу»[39].

После падения династии Гогенштауфенов в Германии, согласно «Золотой буллы» 1356 г. Карла IV (1355-1378), власть более не передавалась по наследству, а император избирался семью князьями-выборщиками.

Как известно, начиная с Бориса Годунова и до Петра Великого включительно все русские самодержцы, пусть и формально, избирались на царство Земскими соборами. Так, Собор 1584 г. принял решение об избрании царем св. Феодора Иоанновича, Собор 1598 г. – Бориса Годунова, Собор 1606 г. – Василия Шуйского (1606-1610), Собор 1611 г. избрал царем Владислава (1610-1612), Собор 1613 г. — Михаила Феодоровича Романова (1613-1645), Собор 1645 г. – Алексея Михайловича (1645-1676), Собор 1674 г. утвердил царем Феодора Алексеевича (1676-1682), два Собора 1682 г. избрали на царство Петра Алексеевича и Иоанна Алексеевича[40].

В том-то все и дело, что в те века два способа — избрание короля и принятие власти в силу права наследования естественно дополняли друг друга. И знаменитый Ив Шартрский (1090-1115), нисколько не сомневаясь в своей правоте, утверждал: «Истинным и священным королем может считаться тот, кому королевство достается по праву наследования, и кто был единодушно избран епископами и большими людьми королевства». Разумеется, выборы не понимались как арифметическое сложение голосов и делегирование прав, как это толкуется сегодня, а как своего рода духовное прозрение, позволяющее увидеть истинного владыку государства[41].

VII.

В эпоху торжества христианства считалось, что верховная власть принимает легитимные черты исключительно после обряда коронации и помазания елеем, весьма сходного с епископской хиротонией. Действительно, Германский (как правило) король мог быть избран императором Священной Римской империи германской нации или получить эту власть по наследству. Но до его помазания Римским понтификом императором он не считался. Обязательное елеосвящение совершалось Константинопольским патриархом и над Византийским самодержцем. Помазались на царство и остальные монархи, хотя уже и не патриархами.

В зависимости от стран и эпох обряд коронации варьировался в деталях. В частности, коронация императора Оттона I (962-973) совершилась так: архиепископ Майнца (примас всей Германии) подвел его к алтарю и объявил избранником Божьим. Все князья Империи подняли руки к небесам, символизируя свое согласие, после чего архиепископ передал Оттону меч, перевязь, мантию, скипетр и корону, объясняя предназначение каждого из предметов. После этого его помазали священным елеем[42].

В Иерусалиме король облачался в диаконские одежды (богато вышитые долматика и стола) и давал клятву патриарху, очень напоминавшую оммаж, хотя таковым и не являвшуюся. По окончании процедуры народ вместе с хором дружно распевал псалмы и молитвы, патриарх помазал короля елеем, возлагал корону на его голову, на палец одевал кольцо, символ верности, опоясывал мечом, вручал скипетр и державу. После этого читалось Евангелие, и король причащался Святых Даров. Завершались торжества праздничным пиром, организация которого считалась одновременно привилегией и обязанностью жителей Иерусалима[43].

Надо сказать, что Римские папы, равно как и Константинопольские патриархи, долго отстаивали идею, что только и исключительно помазание делает лицо монархом, а в остальной части коронация является всего лишь способом придать внешнюю торжественность переходу короны с одной главы на другую. Но в обществе возобладала иная точка зрения, согласно которой короли являются помазанниками Божьими не благодаря священному маслу, но по власти, которая им вручается в силу их личности, как Божьим избранникам. Поэтому, как полагали, помазание является всего лишь церемонией, и если бы его не было, это никак не отразилось бы на легитимности власти короля[44].

Потому нет ничего удивительно в том, что лица, над которыми не был совершен обряд помазания патриархом, все же считались легитимными императорами, в частности, Иоанн VI Кантакузен и св. Константин XI Палеолог (1449-1453). 26 октября 1341 г. в Дидимотихе армия провозгласила Кантакузена василевсом, и местный епископ короновал его императорским венцом[45]. А 6 января 1449 г. провинциальный митрополит короновал св. Константина XI Палеолога царским венцом, поскольку столичный патриарх Георгий Маммас (1443-1450) подвергся бойкоту со стороны большинства священства Византии, да и обстоятельства вынуждали провести венчание кандидата на царство в максимально короткие сроки[46].

Более того, с древнейших лет коронация сопровождалась ответным обязательством монарха перед обществом и священноначалием, поскольку его властные акты получали значение силы, как считалось, только в случае общей взаимозависимости государя и подданных[47]. Это был акт единения Бога, императора и народа, без которого его верховная власть утрачивала легитимность. И утверждение: «От начала мира государи создаются не рождением, но избранием и согласием подданных. Поэтому очевидно и разумно признать, что люди не могут облечь их высшей властью и достоинством и вознести над собой без всякий условий и обещаний использовать данную им власть во благо»[48] не кажется безосновательным на фоне многочисленных примеров.

В Иерусалимской королевстве коронация, как полагают, являлась не столько непременным условием легитимации власти короля, сколько актом возобновления договора между монархом и его подданными. Характерно, что в коронационной клятве монарх давал обещание соблюдать как права Иерусалимского патриарха (латинского, разумеется), так и свои обязательства по отношению к дворянству, клялся охранять духовенство, защищать вдов и сирот[49].

Факты торжественного принесения присяги очень рано получили устойчивое закрепление в коронационной практике практически всех христианских государств. Так, 11 апреля 491 г., когда сановники и Константинопольский патриарх Евфимий (490-496) собрались в белых одеждах, император Анастасий I дал клятву править по чести: «Какое бремя за общее благо легло на меня, это я знаю. Молю Вседержителя Бога, чтобы мне оказаться в моей деятельности таким, каким в вашем единодушном избрании надеялись вы меня видеть. Да будет с вами Бог»[50].

Михаил I Рангаве также присягал патриарху св. Никифору (806-815) не пятнать свои руки кровью христиан и не нарушать предписаний Церкви[51]. В последующем принятие присяги вошло в устойчивый обряд коронации, и каждый василевс давал обещание оберегать догматы Церкви и править справедливо. Аналогичная практика развилась и в других государствах.

При коронации Польский король давал клятву такого содержания: «Я обещаю и клянусь перед Господом и Его Ангелами, что буду отправлять правосудие и поступать справедливо со всеми, хранить мир Церкви и единство католической веры, а если чего нарушу, то жители королевства не будут далее связаны со мной долгом повиновения».

А при коронации короля вестготов Сисенадав 633 г. присутствовавшие дворяне заявили: «Мы требуем от Вас, нынешнего короля, и от всех будущих государей, чтобы вы были милостивыми по отношению к подданным, управляли народом справедливо и благочестиво, чтобы вы не выносили приговора, если речь идет о жизни и смерти, без согласия совета и тех, кто должен выносить приговор». Во времена правления короля Астурии Пелайо (718-737) был принят закон, гласивший, что король должен восходить на престол со всеобщего согласия, и делается это ради того, чтобы дурной король не мог прийти к власти[52].

После коронации короля Вамбы он, облаченный в праздничные одежды, перед алтарем клятвенно пообещал, что будет придерживаться кафолической веры, и попутно подтвердил законы и обычаи своим соплеменников[53]. Не менее торжественные процедуры прижились и в Англии, и во Франции, где короли также обязывались клятвой соблюдать законы, помогать Церкви и вершить правосудие.

Коронация в некоторых государствах Западной Европы имела ту «замечательную» особенность, что избранного императора или короля курфюрсты подводили к алтарю, поднимали на руки и усаживали в алтаре прямо на престол лицом к присутствующим. Известно, что эта процедура имела древние корни: при коронации в 1314 г. Людовика IV Баварского (1314-1347) Римским королем его также посадили на алтарь, дабы там он мог спеть «Te Deum», уже ссылались на «давнее обыкновение». Более того, в тех случаях, когда император в силу каких-либо причин не мог присутствовать при этой процедуре, на престол усаживали его представителя. Это имело место, в частности, при коронации Сигизмунда Люксембурга (1410-1437)[54].

В этой истории немаловажное значение имеет не только сакральный характер процедуры, но и политический аспект: элита государства, представлявшая народ, поднимала монарха на престол, символически напоминая тем самым, чьими руками он вознесен к власти. Это было свидетельством того, что народ, подчиняясь правителю, «подчиняется не лично ему, как данной конкретной личности, а как бы внешнему выражению в нем чего-то высшего, объективного, постоянного»[55].

При коронации Венгерской короной Матиаса (1458-1490) лицо, руководящее коронацией, трижды вопрошало венгров, хотят ли они видеть Матиаса своим королем? В свою очередь новый монарх дважды произнес слова клятвы о том, что будет править справедливо, по закону и лучше, чем его предшественник[56].

Пусть в несколько измененной, но не менее пышной форме, эта практика существовала и в Византии, где после патриаршей молитвы о новом царе народ восклицали «аксиос!», т.е. «достойный!»[57].

Сохранилась она и сегодня. В частности, перед вступлением в должность, согласно статье 82 Конституции РФ, Президент РФ приносит присягу, в которой клянется охранять права и свободы человека и гражданина, соблюдать и защищать Конституцию, защищать суверенитет и независимость России, безопасность и целостность государства, верно служить народу.

VIII.

«Власть не извлекает моральную легитимность из себя самой» — это истина, которую едва ли возможно опровергнуть[58]. И если все формальные критерии, даже если они установлены законом, сами по себе не порождают легитимности верховной власти, то, спрашивается, в силу каких обстоятельств власть монарха признается обществом?!

Конечно, коронация, помазание елеем, наследственность по мужской линии и т.п. – все эти факторы играют важную роль для подтверждения легитимности власти. Однако, все же, она основывалась не на формальном законе или правовом обычае (т.е. на принципе легальности), а на религиозно-нравственных убеждениях всего общества, что именно этот носитель власти праведен, верен Богу и подданным, добродетелен, мужественен, а потому достоин стать царем. И потому древняя формула гласит следующее: «К королевскому служению в особенности относится управление и царствование над народом Божиим с беспристрастием и справедливостью, а также попечение о мире и согласии. Сам же король должен, прежде всего, должен быть защитником Церкви и слуг Божиих, вдов, сирот и других бедных, а также нуждающихся»[59].

Общество желало видеть в своем правителе справедливого царя, защищающего их права и отстаивавшего правду. А потому, к слову сказать, первоначальной формой проявления государственного властвования был не закон, а судебное решение. «Древние цари являлись прежде всего судьями, а не законодателями. Первоначально высшей функцией власти считалось именно отправление правосудия»[60]. И великий Цицерон (106-43 до Р.Х.) свидетельствовал, что издревле «все вершилось царским судом», и лишь попутно цари творили законы[61].

По представлениям современников тех древних веков, государство являло собой «ковчег спасения», новый Израиль, заселенный избранным Богом народом, Церковь, которой руководят добродетельные государи. Поэтому политическая элита и лучшие люди народа соучаствуют монарху в управлении государством каждый на своем месте, все они по-своему причастны к его служению («ministerium regale»)[62].

 Хотя, разумеется, служение царя несопоставимо выше и значимее: «Справедливость короля – мир для народов, защита для отчизны, свобода для жителей, опора для рода, утешение для больных, радость для людей, мягкость для погоды, спокойствие для моря, плодородие для почвы, отрада для бедных, наследие для сыновей, а для самого короля – надежда на будущее блаженство»[63].

На основе этих убеждений формировались требования к личности царя и образу его действий. Уже в VI в. на Западе возник термин «honor», описывающий отношения подчинения. Первоначально он возник в церковной среде и предполагал некое обязательное предварительное посвящение. Позднее он преобразовался в понятие «honor regni», которое хотя и не имело четкого юридического содержания, но было синонимично понятиям «достоинство», «честь», «воинская отвага», «мужество». Предполагалось, что обладатель высшего звания должен следовать определенной модели поведения, правилам и традициям, существующим в близких к нему кругах общества. Отступнику же, усвоившему чужие обычаи в ущерб собственным, грозило «бесчестье» (dehonestatio), потеря трона. «Honor regni» предполагал также, что его обладатель обязан принимать решения, имеющие отношение к организации власти и управления; это и есть «королевское достоинство». «Нonor» короля распространяется на всю подвластную ему территорию, его чиновников и судей — все они лишаются своего достоинства, если берут взятки и творят несправедливость, а потому подлежат наказанию вплоть до смерти.

Императорская власть понималась в эпоху христианской государственности как наиболее совершенная форма правления человеческого общества, как «communitas perfectissima», т.е. некое трансцендентное, а потому как высшее, всеобъемлющее единство, способствующее установлению мира и справедливости между людьми. Как Кафолическая Церковь мыслилась исключительно в единственном числе, так и император мог быть единственным носителем верховной власти во всей Вселенной. Что, впрочем, не исключало попыток со стороны других монархов (Испании, Франция, например) принимать титул «император», но вовсе не для того, чтобы создать конкуренцию единственному императору – Римскому, а чтобы подчеркнуть тождественный ему характер своей королевской власти[64].

           Материальные критерии для определения легитимности присутствовали, конечно, и здесь. В частности, повсеместно бытовало устойчивое убеждение об избранничестве рода, который давал великих вождей. Так, по древнегерманскому преданию, королевская власть была следствием присущего определенной семье предназначения, которое передавалось из поколения в поколение; и это высокое свойство, по аналогии со священнической харизмой, не исчезало даже в тех случаях, когда венценосец лишался власти. Любопытный прецедент произошел в 1081 г., когда отлученный от Церкви (!) император Генрих IV (1054-1105) проезжал через Тоскану, а крестьяне сбегались на дорогу и старались коснуться его одежд, убежденные в том, что одно лишь только прикосновение обеспечит им добрый урожай[65].

Прошли века, но данное убеждение сохранилось и в современной наследственной практике. К примеру, пункт 1 Акта о престолонаследии Королевства Швеции в редакции 1979 г., обязывает наследника престола принадлежать к роду кронпринца Шведского королевства, его королевского высочества принца Иоганна Баптиста Юлия де Понте-Корво (1782-1859).

Статья 85 Конституции Королевства Бельгии установила, что преемник престола должен являться потомком Его Величества Леопольда-Георга-Христиана-Фредерика Саксен-Кобургского (1831-1865).

В соответствии со статьей 24 Конституции Королевства Нидерландов, право на престол передается по наследству и принадлежит законным наследникам Короля Вильгельма I, принца Оранского-Нассау (1579-1584).

Не только личные качества носителя верховной власти, но и его супруги имели непосредственное отношение к вопросу ее легитимности. Поскольку для сознания того времени король представлял собой все королевство, то именно королева несла нравственную ответственность за порядок и спокойствие при дворе. А, следовательно, должна была быть безупречной. Если же королеву подозревали в половой распущенности и прегрешениях, то считалось, что тем самым она дискредитирует идею монаршей власти; результат не медлил сказаться в таких случаях[66].

IX.

         Сказанное налагает на носителя верховной власти особую ответственность за взятое на свои плечи публичное служение. Не удивительно, что уже в глубокой древности возникло убеждение, сохранившееся до наших дней, об императорстве, как «святой службе»[67]. Потому для наследования верховной власти недостаточно только родства по происхождению или соответствия формальным признакам, «ибо никакие разум, закон, вера или мудрость в мире не могут признать власть людей над обществом, которое не ждет от них ничего хорошего»[68].

Лишь в тех случаях, когда монарх основывает свое служение на справедливости, подчиняет свое бытие бесконечной благодати Господа, а желания и поступки — Его воле, «опасаясь действием нанести Ему оскорбление», его власть признается народом легитимной[69]. В противном случае, как вполне обоснованно считалось, государь восстает против Бога, используя данную ему верховную власть во зло вселенскому миропорядку и обществу, множит грех прародителей, развращая своими действиями природу и человека.

Безусловно, закон является верным орудием справедливости, защищает слабых и сохраняет порядок в обществе, приучая граждан думать не только о собственном интересе, но и об общем благе. До закона, как и до свободы, еще нужно дорасти. И не случайно наш великий мыслитель К.Н. Леонтьев (1831-1891), размышляя о русских пороках, с горечью писал: «Свобода нам вредна, и равноправная легальность едва ли привьется»[70].

Однако если закон отрывается от своих сакральных, нравственных основ, то из орудия справедливости он вполне может стать слугой тирании. А это происходит неизбежно в той или иной степени, когда провозглашаются либо идея о народе, как источнике политической власти, либо автократические учения о самодостаточности государства в духе философии Г.В.Ф. Гегеля (1770-1831). При всех различиях эти доктрины объединяет главное свойство – они исключают Бога из социально-политического мира. Ему отводится, в лучшем случае, место «субъективного чувства» или «права на свободу совести». Иными словами, в них Бога — нет

Но чтобы ставить народную волю выше нравственных категорий, следует доказать, что она является не только «священной», но и абсолютной в своей правоте, на чем некогда настаивал Ж.-Ж. Руссо (1712-1778). Увы, это условие едва ли достижимо, и как замечал выдающийся философ С.Л. Франк (1877-1950), «воля народа», оторванная от Бога, «может быть также глупа и преступна, как и воля одного человека» [71]. А что может быть хуже преступного правосознания?! Часто утверждают, что «народ ошибаться не может», а его воля выше «всякой законности». А писатель Фазиль Искандер (1929-2016) парировал, пусть и несколько резковато: «Бывают времена, когда люди принимают коллективную вонь за единство духа».

Казалось бы, демократическая парламентская республика, «правовое государство», где торжествует закон, играющий роль высшего критерия легитимности власти, создает надежные основания для идеальной политической конструкции. Однако в действительности эти очень общие рассуждения тают на солнце истины со скоростью весеннего снега.

Замечательный германский политолог и правовед Карл Шмитт (1888-1985) некогда справедливо утверждал: когда закон становится высшим и единственным нравственным авторитетом, которому можно и нужно верить, то признается лишь одна реалия — легальность, внешний нравственный авторитет решительно изгоняется прочь. Но ведь за законом стоит все же человек (группа людей, парламент), и, обожествляя закон, мы вновь, как в языческие времена, обожествляем человека, причем именно человека власти. Как здесь не вспомнить слова Римского папы Бенедикта XVI (2205-2013): «Христиане молятся за царя и начальствующих, но не молятся царю»[72]?!

Как следствие, власть моментально утрачивает свои сакральные, божественные черты и признается результатом столкновения человеческих интересов, трофеем завоевателя, каковой тут же объявляется вместе с тем и законодателем, верховным жрецом общества. Отныне именно он признается гарантом существующего порядка, последним источником всякой легальности и справедливости[73].

         «Смысл и задачи «легальности» заключаются как раз в том, чтобы сделать ненужными и упразднить как легитимность (и монарха, и всенародного референдума), так и всякий высший авторитет. Если еще и употребляются слова «легитимный» и «авторитет», то только как выражение легальности и нечто производное от нее»[74].

         Разумеется, Шмитт прав: в этой конструкции все меркнет перед формальным правилом закона, который становится альфой и омегой для оценки любого события или лица. И потому все, что не укладывается в эту форму — нравственность, честь, благородство, все, что не может быть формализовано, отметается такой законностью, как чужеродные ей явления. Присяга может иметь место, но только как юридический акт, с которым связаны правовые последствия, но не нравственные. Важно не содержание закона, а лишь форма, и отсюда сам собой рождается вывод: справедливо и лишь то, что оформлено в виде закона. Все, что не стало законом, справедливым быть не может.

Формируется совершенно пустое понятие легальности, которое нейтрально по отношению к любому материальному наполнению. «Возможность несправедливости упраздняется с помощью простого формального трюка: несправедливость больше не называется несправедливостью, легальная власть уже «в силу такого понятия» не может совершить никакой несправедливости. Притязание на легальность превращает всякое противостояние и сопротивление в несправедливость и противоправность, в «нелегальность»[75].

         Какая легитимность может родиться из этой правовой конструкции? Очевидно, никакая, все вбирает в себя, как «черная дыра», пустаяформа, поглощающая нравственную материю окружающего мира. Но именно в этом свойстве сторонники легальности видят преимущества плода своего творчества. «Борись за свое понимание справедливости, бейся за свою законность и легитимность!» – вот лозунг, который развевается над их головами, как знамя. Не говоря уже о том, что гимн личной нравственности становится похоронной песней любой идеи общественной солидарности – ведь каждый борется в данном случае за себя, — его доминирование в общественном сознании означает категорический отказ от любого абсолютного авторитета извне. Но «если Бога – нет, то все можно»; общество разрушается в безнадежных поисках «усредненной» и устраивавшей всех нравственности, и остановить этот процесс распада способна только тирания верховной власти, поставившая на место Бога саму себя[76].

Напротив, защита от «притязаний на единодержавие» заключается в осознании единственной и самой главной задачи человека – служения правде, что возможно лишь при осознании святости и абсолютности тех нравственных начал, которые даны нам Богом. Только они способны изменить стремление к самодовлеющей, собственной власти со стороны отдельного человека к солидарному союзу всех людей[77].

От этих проблем несвободна не только обезбоженная легальность, но и легитимность, если и ее основания лежат в той же плоскости. Ведь нравственные категории, формирующие общественное правосознание, и которыми руководствуются при решении вопроса о легитимности верховной власти, могут содержательно варьироваться от самых высоких по своему духу до самых низких по степени цинизма. Едва ли здоровое нравственное правосознание примет «легитимность» власти предводителя разбойничьей шайки, которая признана «законной» членами преступного сообщества. Но, ведь, существует и такая легитимность.

Представляя собой игру стихий, впадая в крайний правовой нигилизм, она не просто не склонна отождествлять себя с законом, но и категорически отвергает его, как чуждый ей даже в тех случаях, когда он необходим, чтобы придать нравственным чувствам необходимую форму. И таких примеров в истории найдется немало.

Так, мотивы свержения царя Василия Шуйского в 1610 г., имевшего не только легальные основания для своего правления (последний прямой потомок рода Рюриковичей на Российском престоле), но и легитимно поставленного на царство в 1606 г., а после этого — избрания новым государем Владислава Ваза (1610-1612), едва ли можно отнести к высоким нравственным достижениям. Не конкретные упреки в адрес Шуйского, которые не носили, однако, экстраординарный характер, а бунтарский дух, антигосударственный по своей сути, двигал массой, свергнувшей его с престола.

Не более привлекательны в этом отношении Февральский и Октябрьский перевороты 1917 г. Разумеется, ни о какой легальности Временного правительства или власти самопровозглашенных Советов депутатов речи быть не может. Хотя бы по той причине, что никакого закона, установившего их компетенцию и порядок формирования, просто не существовало. А легитимность их власти основывалась как на все той же пресловутой «воле народа», так и на мало привлекательной с точки зрения христианской нравственности убежденности в необходимости «сломать все до основания» и «построить новый мир», где бывший никем станет всем. Тем не менее в массе своей общество приняло обе власти, и те правили Россией, хотя, как известно, в течение далеко не равных по времени периодов и с несходными последствиями.  

Таким образом, подытожим, легитимность представляет собой особый феномен, имеющий религиозно-нравственную природу, но в обязательном правовом оформлении. В свою очередь, формальная легальность, как самодостаточная категория, обесценивает нравственно-религиозную основу легитимности. Поскольку понятие «власть» имеет двоякую природу — как полномочие на властвование и как силу, санкционированную правовыми нормами[78], то легальность сама по себе не в состоянии обеспечить легитимность носителя верховной власти, если он дискредитировал себя в сознании народа. Напротив, чем более в общественном сознании первенствует легитимность, основанная на вере в Божью волю, тем крепче легальность власти, поскольку закон впитывает в себя дух абсолютной нравственности, соединяющий публичную власть и народ в одно органическое целое – государство.


[1]Вальденберг В.Е. История византийской политической литературы. В связи с историей философских течений и законодательства. СПб., 2015. С.110.

[2]Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании Английского престола.1594. М., 2013. С. 142-145.

[3]Латкин В.Н. Земские соборы Древней Руси. СП., 1885. С.270.

[4]Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании Английского престола.1594. С. 142-145.

[5]Феофилакт Симокатта. История. Книга 8, глава XI. М., 1996. С. 225.

[6]Градовский А.Д. Начала русского государственного права. В 2 т. Т.1. СПб., 1875. С.170, 171.

[7]Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С.155, 182, 215.

[8]Сергеевич В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. СПб., 1903. С.129.

[9]Градовский А.Д. Начала русского государственного права. Т.1. С.178-181.

[10]Ильин И.А. О сущности правосознания//Ильин И.А. Собрание сочинений. Т.4. М.,1994. С.296.

[11]Альфонсо X Мудрый. История Испании. В 3 т. Т.1. СПб., 2019. С.474.

[12]Прииск Панийский. Сказания. Отрывок 12// Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Сказания Прииска Панийского. Рязань, 2005. С. 511.

[13]Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. Т. 1. СПб., 2003. С.297, 298.

[14]Там же. Т.1. С.348-350, 393, 394, 397.

[15]Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта// Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Сказания Прииска Панийского. С. 422.

[16]Пселл Михаил. Хронография. Краткая история. Михаил V. Главы XXII, XXVI. СПб., 2003. С.62-64.

[17]Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху Крестовых походов. СПб., 2014. С. 35, 36.

[18]Рансимен Стивен. История Крестовых походов. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. М., 2020. С.128, 129.

[19]Норвич Джон. История папства. М., 2014. С.233.

[20]Ришар Жан. Латино-Иерусалимское королевство. СПб., 2002. С.278.

[21]Рансимен Стивен. История Крестовых походов. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. М., 2020. С.340, 341.

[22]Норвич Джон. Норманны в Сицилии. Второе норманнское нашествие 1016-1130. М., 2005. С. 307-311.

[23]Перес Жозеф. Изабелла Католичка. СПб., 2012. С. 11, 13.

[24]Градовский А.Д. Начала русского государственного права. Т.1.С.164.

[25]Блок Марк. Феодальное общество. М., 2003. С.377.

[26]Хониат Никита. Царствование Иоанна Комнина. Главы 11, 12// Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. В 2 т. Т.2. Рязань, 2003. С.53-55, 58.

[27]Успенский Ф.И. История Византийской империи. В 5 т. Т.5. М., 2002. С.490-491.

[28]Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. В 3 т. Т. 1. (1204-1341). Книга 8. Рязань, 2004. С.207, 208, 215, 227.

[29]Пселл Михаил. Хронография. Краткая история. СПб., 2003. С.167.

[30]Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 т. Т.1. СПб., 1998. С.311.

[31]Вриенний Никифор. Исторические записки. М., 1997. С.16, 17.

[32]Ульяновский В.И. «Священство» и «царство» в начале Смуты. М.-СПб., 2021. С.65, 71.

[33]Почекаев Р.Ю. Право Золотой орды. Казань, 2009. С.93-96.

[34]Павлов А.С. Курс церковного права. СПб., 2002. С.143.

[35]Хониат Никита. Вторичное царствование Исаака Ангела вместе с сыном своим Алексеем. Глава 1 // Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. В 2 т. Т.2. Рязань, 2003. С.226, 227.

[36]Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. Т.3. СПб., 2003. С.261, 272 и далее.

[37]Боголепов Н.П. Учебник истории римского права. М., 2004. С. 15, 16.

[38]Альфонсо X Мудрый. История Испании. В 3 т. Т.2. СПб., 2021. С.287.

[39]Адемар Шабаннский. Хроникон. В 3 книгах. Книга 3, I. СПб.-М., 2015. С.

[40]Латкин В.Н. Земские соборы Древней Руси. СПб., 1885. С.258-270.

[41]Блок Марк. Феодальное общество. С.376.

[42]Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании Английского престола.1594. С. 166.

[43]Правер Джошуа. Королевство крестоносцев. М., 2019. С.108-110.

[44]Кантарович Эрнест. Два тела короля. Исследования по средневековой политической теологии. М., 2014. С.429-433.

[45]Дилль Шарль. Византийские портреты. М., 1994. С.387.

[46]Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. М., 2008.  С.73.

[47]Коркунов Н.М. Указ и закон. СПб., 1894. С.184.

[48]Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании Английского престола.1594. С. 164.

[49]Правер Джошуа. Королевство крестоносцев. С.105, 107.

[50]Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 1. С. 393, 394, 395.

[51]Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта.  С. 423, 424.

[52]Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании Английского престола.1594. С. 169-171.

[53]Альфонсо X Мудрый. История Испании. В 3 т. Т.2. СПб., 2021. С.288.

[54]Бойцов М.А. Сидя на алтаре//Священное тело короля: ритуалы и мифология власти/отв. ред. Н.А. Хачатурян. М., 2006. С.190, 191, 195.

[55]Коркунов Н.М. Указ и закон. С.191, 192.

[56]Медведева К.Т. Венгерская коронация Матиаса II Габсбурга. Коронация после государственного переворота//Священное тело короля: ритуалы и мифология власти. С.169-171.

[57]Иоанн, иеромонах. Обрядник византийского двора (De ceremoniis aulae Byzantine), как церковно-археологический источник. М. 1895. С.190.

[58] Катехизис Католической Церкви». Второй раздел. Глава 2, статья II. 1902. М., 2007. С.449.

[59]Иона Орлеанский. О королевских обязанностях. СПб, 2020. С.136.

[60]Коркунов Н.М. Указ и закон. С.163.

[61]Цицерон. О государстве. Книга V, 2//Цицерон. Диалоги. М., 1994. С.76.

[62]Сидоров А. Обесчестить короля: honor и его место в каролингской политической культуре//Polystoria. Анатомия власти: государи и подданные в Средние века и Новое время/отв. ред. О. Воскобойников, О. Тогоева. М., 2021. С.270, 272, 276, 279.

[63]Иона Орлеанский. О королевских обязанностях. С.132.

[64]Шмитт Карл. Номос земли в праве народов jus publicum europaeum. СПб., 2008. С.39, 40, 44, 45.

[65]Блок Марк. Феодальное общество. С.372, 373, 376, 380.

[66]Тогоева О. Карл VII и Жанна Д’Арк: утрата девственности как утрата власти//Власть и образ: очерки потестарной имагологии/отв. Ред. М.А. Бойцов, Ф.Б. Успенский. СПб., 2010. С.211.

[67]«Наставление Карла V принцу Филиппу (18 января 1548 г.)» //Император Карл V. Воспоминания. Наставления принцу Филиппу. СПб., 2023. С.215.

[68]Долеман Р. (Парсонс Роберт). Рассуждение о наследовании Английского престола.1594. С. 113.

[69]«Наставление Карла V принцу Филиппу (18 января 1548 г.)». С.215, 216.

[70]Леонтьев К.Н. Письмо И.И. Фуделю. 10 августа 1888, Оптина пустынь// //Леонтьев К.Н. Избранные письма 1854-1891. СПб., 2017. С.344.

[71]Франк С.Л. Религиозные основы общественности//Путь. №1. Париж, 1925. С.14.

[72]Ратцингер Йозеф (папа Бенедикт XVI). Ценности в эпоху перемен. О соответствии вызовам времени. М., 2007. С.22.

[73]Шмитт Карл. Легальность и легитимность// Шмитт Карл. Понятие политического. СПб., 2016. С.187.

[74]Там же. С.179.

[75]Там же. С.197, 198.

[76]Соловьев В.С. Россия и Вселенская церковь.  М., 1911. С.5.

[77]Франк С.Л. Религиозные основы общественности. С.14.

[78]Ильин И.А. Понятие права и силы//Вопросы философии и психологии. Книга 101 (1). М., 1910. С.34, 35.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *