Иконы
15-03-09/18 30-01-10/12 30-01-10/18 100_8042 15-03-01/ 8 15-03-01/45 15-03-02/32 dssdfsdf uuuuyy hpim5358
Ссылки
Богослов.ру
Архивы

Доклад А.М. Величко на научно-практической конференции «Духовный подвиг святых равноапостольных Константина и Елены, начало и торжество Христианского мира в истории человечества» (2 октября 2012 г.) по теме: «Феномен Византии и ее политический идеал»

Уважаемые коллеги!

          Конечно же, было бы откровенной дерзостью в такой авторитетной аудитории перечислять все те дары, которые нам достались от блистательной Византийской империи, и которые сформировали лик нашей отечественной, в частности, и европейской культуры, в целом. Но мне хотелось бы обратить ваше внимание на одну особенность византийской цивилизации, позднее многократно повторенную западными державами и Русью, и сегодня практически совершенно исчезнувшую.

Если бы меня попросили сказать, какую политико-правовую идею Византия дала миру, то я бы, конечно, назвал великолепную византийскую «симфонию властей», веками процветавшую на плодотворной ниве активного сотрудничества Церкви и Империи. Сегодня это словосочетание обычно понимается однозначно, как параллельное соработничество двух союзов, каждого на своей ниве, для достижения целей, которые не совпадают – упаси Боже! – а лишь являются смежными между собой. Как-то «само собой» представляется, что говорить о большем, значит — ставить под сомнение свободу совести человека, общечеловеческие ценности, представляющиеся безальтернативными и вечными. Любая попытка преодолеть границу, разделяющую Церковь и государство – неважно, с чьей стороны и по какому поводу, тут же именуется «цезаропапизмом» или «папоцезаризмом».  Но если это мнение сегодня завладело умами официальных научных кругов, то разве это означает, что оно единственно возможно, исторически доказано и предопределено? Мы знаем, как наша бедная наука бывает конъюнктурной или просто банально ошибаться – свойство практически любого человеческого творения.

В том то и дело, что древняя Церковь, вошедшая в состав Римской империи во времена и при живом, непосредственном участии святого и равноапостольного Константина Великого, не знала такого различения; и, слава Богу! Иначе христианская цивилизация прошла бы другим путем – если, конечно, она вообще была бы возможна.

Сегодня стала общераспространенной фраза о том, что Церковь-де может существовать (и существует) при любом режиме и любой форме правления. А потому, следовательно, она находится не только вне политики, но и даже вне теоретических дебатов о преимуществах той или иной формы правления и политического режима. Обратим внимание на то обстоятельство, что исследования и публицистика на эти темы, принадлежащие руке облаченных саном лиц, закончились век тому назад (за редкими исключениями), а в последующие десятилетия интересуют все больше светских авторов, что не может не вызвать недоумения ввиду явного нарушения научной церковной традиции.

Что на это можно сказать? Действительно, врата адовы не могут поглотить Церковь, и она будет существовать до последнего дня этого мира. Но значит ли это, что Церкви безразличны те условия, в которых она пребывает? Неужели времена, когда она подвергалась гонениям и века нахождения в статусе государственной религии для нас однозначны и равны?

Безусловно, каждая эпоха рождала свои проблемы и затруднения, но иначе и быть не может, поскольку Церковь по своей сакральной природе инаковая по отношению к миру. Она пребывает в нем, поднимает мир к Христу, чтобы спасти, но сама принадлежит будущему веку. «Да приидет царствие Твое», — говорим мы, и если бы земная Церковь являлась Царством Божьим, наша молитва была бы лишена всякого смысла.

И задача науки, если она хочет оставаться на объективных позициях, заключается в том, чтобы познать исторические формы существования Церкви, ее взаимоотношений с государством, оценить «риски», как сказали бы сегодня, и предложить те рецепты, которые апробированы веками, если не тысячелетиями.

В этом отношении Византия, сама ее история, не просто намекают, а отчетливо и категорично убеждают, что жесткое разделение духовной и светской властей вовсе не является обязательным условием обеспечения свободы Церкви и свободы совести человека.

Часто любят повторять, что Византия демонстрировала многочисленные прецеденты активного вмешательства императорской власти в церковные дела, в том числе вероучительные споры. Забывая, что имели место и картины обратного свойства, когда Церковь играла виднейшую политическую роль и являлась государственным органом с широчайшей компетенцией. Политика представляет собой процесс управления государством и осуществления неких властных полномочий лицом, чьи указания обязательны для определенного круга людей или отдельных территорий. И нужно констатировать, что во времена св. Константина Великого и его преемников, на всем протяжении существования Византии, Церковь являлась и политической силой, и политической властью. Разумеется, полномочия священноначалию предоставлялись императорами и изменялись в зависимости от времени и обстоятельств, но оба фигуранта – царская власть и священноначалие, шли рука об руку к единой цели – спасения человека для Царствия Небесного.

Потому-то Византия и прекрасна практически во всех своих проявлениях, что жила божественными, а не человеческими идеалами. Это, без сомнения, источник христианской цивилизации, оказавшей, тем не менее, существенное влияние на иные цивилизационные типы, например, мир ислама. И поскольку задачи Церкви и государства в какой-то момент времени стали отождествляться, Византия демонстрирует нам замечательный пример органичного сознания, сознания создающего, а не разъединяющего, творческого, а не разрушающего.

Зададимся вопросом: как можно разграничить Церковь и государство, если, как это происходило в IV веке, они практически включали в свой состав одних и тех же лиц, существовали в одних и тех же границах, управлялись одними и теми же правителями и начальством? И, несомненно, подвиг святого и равноапостольного Константина Великого заключается не только в том, что он дал права гражданства еще вчера гонимой группе лиц, именуемых христианами. Но и в том, что он сформировал первую практику церковно-государственного служения, ставшую позднее традиционной для всего христианского мира. Иными словами, стал первым творцом византийской «симфонии властей».

Как известно, никакого давления на священноначалие при этом не было. Сам император, тогда еще не только не крещенный, но и не оглашенный, весьма неохотно положительно отвечал на просьбы противоборствующих церковных партий, спорящих по догматическим вопросам. Но, в конце концов, был вынужден выступать если не арбитром, то, по крайне мере, лицом, обеспечивающим наиболее эффективную форму обсуждения общецерковных вопросов, и в последующем гарантирующем выполнение принятого решения.

Первый опыт вмешательства в богословские споры был дан императором еще в 314 г., когда разбирался вопрос  некоего Доната, по имени которого стали называть вновь образовавшуюся секту «донатистами». Донатисты и представители его противника епископа Целестина вскоре зашли в тупик – их разделяли серьезные богословские расхождения, а потому они обратились за помощью к св. Константину Великому. Тогда император созвал в314 г. специальный Собор в Арле. Своему префекту в Африке он писал: «Я считаю решительно неверным скрывать от меня подобные споры, поскольку из-за таковых Господь может вооружиться против меня самого, кому Он Своим Божественным повелением поручил управлять всеми делами людей».

Когда возник арианский спор, именно св. Константин инициировал в 325 г. созыв I Вселенского Собора в Никее – его детища и гордости. Сам василевс играл далеко не второстепенную роль в обсуждении Символа Веры. В одном из своих посланий император пишет епископам абсолютно недвусмысленно об участии в обсуждении догмата: «Хотя мой ум считает несвойственным себе изведывать совершеннейшую чистоту кафолической веры, однако побуждает меня принять участие в вашем совете и в ваших рассуждениях». В другом послании св. Константин напрямую говорит о себе, как о сослужителе епископов, когда вместе с ними принимает участие в исследовании истины.

В последующем Византийские императоры не только следовали примеру св. Константина Великого, но и приумножали его. Все без исключения Вселенские Соборы созывались царями, они же обеспечивали рецепцию соборных оросов – далеко не простая задача, как нам известно из страниц истории. Многие из них активно участвовали в догматическом творчестве – как минимум, легализовали официальные акты своей подписью. Часто вспоминают сомнительные с точки зрения православной догматики «Энотикон» императора Зенона «Эктесис» Ираклия Великого, «Типос» Константа II. Но почему не упоминают глубочайшее сочинение «О трех главах» св. Юстиниана Великого и «Энотикон» Юстина II, каноническое нормотворчество императоров Василия Македонянина, Льва IV Мудрого, Константина VII Порфирородного, св. Никифора Фоки, Алексея I Комнина, Исаака II Ангела, Феодора II Ласкариса, Андроника III Палеолога?

Да и  было бы странным ожидать, что Римские императоры, традиционно ответственные за состояние религиозных дел в Империи, могли игнорировать нестроения, возникающие в Церкви, а, стало быть, и в Империи. Замечательно, что не только восточный епископат, но и Римские папы, ревниво относящиеся к вторжению светской власти в священнические полномочия, не отказывали Византийским царям в праве участвовать в формировании православных догматов.

Так, например, папа Лев II писал императору Константину IV Погонату: «Если бы Царь Царей, всемогущий Бог, не одарил иереев благодатью и силой любви, то царское благородство никогда не снизошло бы к нижайшим своим рабам и, отложивши на время царское достоинство, не пожелало сопричислить себя к обществу иереев ради ревности к Богу».

Мы знаем, что далеко не всегда мнение, поддержанное василевсами, впоследствии было реципировано всей Церковью, но ни в коем случае вину за случившееся нельзя валить на них, поскольку в такие минуты заблуждалась вся Церковь, включая и первоиерархов.

Нет ничего удивительного и в том, что священство и епископат древней Церкви так доверчиво обращался к царям в надежде получить защиту со стороны их власти и обеспечить православие церковных общин. Ведь именно с Никейского Собора 325 г. началась настоящая земная Вселенская Кафолическая Церковь, до этого являвшая собой массу разрозненных церковных общин, бессистемно вступающих друг с другом в евхаристическое единство.

Сегодня нередко говорят, что Церковь много терпела от императоров; что сказать на это? Наверное, наиболее адекватно ответил на этот упрек в адрес ушедших царей замечательный русский канонист и цивилист Н.С. Суворов, который сказал, что в этом случае нужно автоматически признать, будто лучшее тысячелетие своего существования Церковь находилась в плену политической власти.

Сегодня вместо этого «плена» предлагают общечеловеческие ценности, которые особенно в устах наших правозащитников принимают облик суррогата христианских идей. Но сами христианские идеи по величию содержащегося в них смысла способны и дальше выступать объединяющей, примиряющей, учащей любви силой. И они вовсе не нуждаются в этом искусственном редактировании, прямым следствием которого является просто-напросто исключение Церкви и вообще духовного сегмента из нашей жизни.

Добавить комментарий